Книга Панцирная пехота, страница 110 – Денис Громов

— Слушаю.

— Учитесь, - произнес он. - Не курсы, а по-настоящему. Институт или академия, всё равно.

— Товарищ капитан, мне двадцать один год и семь классов.

— Вам двадцать один год, - не принял он возражения. - Это единственное ваше преимущество перед всеми нами.

Он поглядел на меня поверх очков.

— Ковалёв, вы умеете делать одну вещь, которую не умеет почти никто: вы видите систему там, где другие видят случаи.

Он взял чемодан.

— А образования у вас нет, и от этого вы половину своих мыслей формулируете кустарно. Я это вижу по вашим текстам.

— Так исправляйте.

— Я и исправлял, - ответил он. - Полтора года. А теперь уезжаю, и исправлять будет некому.

Он подал руку.

— Учитесь, Ковалёв. Иначе вас через десять лет обойдёт какой-нибудь лейтенант с дипломом, который в глине не лазал, и вы будете при нём справки писать.

* * *

Дорошенко уезжал двадцать третьего.

Ему всё-таки дали перевод - в комендатуру одного из городов на западе, ближе к тем местам, где искали угнанных.

Он собрался за полчаса.

— Ковалёв, вы мой адрес запишите.

— Записал.

— И свой дайте.

Я дал ему адрес Осоавиахима, хотя сам его толком не знал.

Он спрятал бумажку и постоял.

— Найдёте? - не выдержал я.

— Не знаю, - обронил он. - Скорее нет.

Он поглядел в сторону.

— Ковалёв, я вам одну вещь скажу. Я про них два года думал каждый день. А в последний месяц вдруг стал думать реже.

Он замолчал.

— И вот это страшнее всего, - договорил он. - Не то, что не найду. А то, что я привыкаю.

* * *

С Верещаком мы простились последними.

Он демобилизовался по возрасту в конце сентября и ехал в Пирятин, куда писал четыре года и откуда так и не получил ответа.

Он собрал вещмешок и вынул из-за пазухи свою книжечку в клеёнке.

— Товарищ младший лейтенант, визьмить.

— Верещак, ты чего? Это твоё.

— Визьмить, - повторил он и положил её мне в руку. - Мени вона бильше не треба.

— Почему не нужна?

Он подумал.

— Бо я иду дивитися, - обронил он. - Якщо вони живиі - я и викину. А якщо ни - я на неи дивитися не зможу.

Он закинул мешок на плечо.

— А у вас вона полежить.

Я эту книжечку хранил всю жизнь.

В ней было тысяча четыреста восемь строк - он дописывал до последнего дня.

А в декабре сорок пятого от него пришло письмо в три строки.

«Товарищ младший лейтенант. Доехал. Хата стоит. Жинка жива и двое из троих.

Книжечку не выкидывайте.

Верещак».

* * *

Ехал я четверо суток.

Через Минск, Смоленск, Брянск и Орёл, на перекладных, в теплушках и в кузовах, и всю дорогу глядел в одну точку и думал об одном.

Что я ей скажу.

Я перебрал десятки вариантов и каждый отбросил.

Сказать правду нельзя - это её убьёт быстрее болезни.

Соврать, что не помню после контузии, - она не поверит: мать помнит не память, а руки, походку и то, как человек садится за стол.

И вот на четвёртые сутки, где-то между Брянском и Орлом, я нашёл единственное решение.

Не говорить ничего.

Приехать, сесть рядом и молчать, а если спросит - отвечать про войну.

Потому что человек, вернувшийся с четырёх лет войны, имеет право быть другим. Это единственное, что объясняет всё сразу: чужие глаза, чужую походку, чужую манеру держать ложку.

* * *

В Каменку я пришёл пешком от станции - двенадцать километров, к вечеру одиннадцатого сентября.

Деревня стояла целая.

Немцы через неё прошли в сорок первом, а обратно в сорок третьем и не жгли - та самая целая деревня, про которую я потом два года писал, что целую минируют почти всегда.