Книга Зимние Боги и Змеи, страница 303 – Венди Хейсс

Мемфис была не только моим зверем-хранителем, но и одной из лучших шпионок. Утром она капнула яд им на одежду. Его не требовалось проглатывать, поэтому он стоил безумно дорого и встречался крайне редко. Аларик обладал впечатляющими связями и знал почти каждого тёмного ремесленника в Элдмуре.

Я снова полезла под подушку, как делала бесконечно последние несколько дней. Последние слова Сама, которые Пен передала мне утром после его смерти. Лазурный конверт пах морем и солью, храня след его присутствия. Горло сдавило, глаза обожгло слезами, но я отказалась плакать. Не сейчас. Когда отомщу за его смерть, тогда и получу право плакать. Не заслуживала его оплакивать.

Из конверта выпала тонкая серебряная цепочка с маленьким белым солнечным камнем.

— Я купил его у соларийского торговца. Он напомнил мне о тебе. Надень, когда жизнь снова покажется правильной и ненависть перестанет разъедать сердце. Давай однажды весенним утром встретим первый свет. Камень засияет от прикосновения рассвета. Сам.

О Сам. Сам. Я тебя потеряла. Почему? Почему? Дыхание прервалось. Я сжала его подарок и проглотила рвавшийся наружу плач. Теперь рассветы стали новым проклятием и частью новых кошмаров. Сам мёртв, а воспоминания о нём превратились в пытку. Он умер, исчез из-за… меня. А что, если жизнь больше никогда не покажется правильной, Сам? Сколько битв мне предстояло выиграть и сколько ещё проиграть? Моё сердце уже никогда не очистится от ненависти. Кровоточащие ладони служили тому доказательством.

Отец угрожал согнуть и сломать меня после всего, что уже сделал. Ему было мало. Он жаждал большего, жаждал моей боли. Возможно, ему давно удалось меня согнуть и сломать, однако я тоже собиралась сдержать обещание и заставить его кровоточить. Ирония заключалась в том, что пока кровоточили лишь мои собственные руки.

Я осторожно сняла перчатки, чтобы ткань не тёрлась о раны, и подошла к раковине в ванной. Тёплая вода не успокаивала, а впивалась в порезы, вызывая острую боль. Настолько сосредоточилась на ней, что не заметила Килиана рядом и едва не выпрыгнула из собственной кожи. В руках он держал баночку мази и белую марлю.

Он приподнял бровь.

— Я стучал.

Я удивлённо моргнула.

— Правда?

— Хочешь, выйду и постучу ещё раз?

Я толкнула его. Он встал позади, прижался телом и бережно промыл мои окровавленные ладони над раковиной. Большой палец осторожно прошёлся по свежим порезам, очищая их. Он поцеловал меня в затылок, усадил на табурет, нанёс мазь и обмотал ладони марлей. Не любила, когда за мной ухаживали, но ради того, чтобы он снова перевязывал мои руки, готова была вырезать на них новые раны. Пока Килиан занимался ладонями, я пристально изучала его лицо. Не будь пальцы погребены под тысячей слоёв ткани, провела бы ими по длинному носу, тёмным бровям и полным губам.

Он разгладил складки на повязках и посмотрел с болью.

— Трудно чувствовать всё это и держать внутри, не имея выхода. Я не вправе велеть тебе контролировать чувства или прекратить. Но могу помочь найти способ не ранить женщину, которая мне небезразлична?

От этих слов щёки обдало жаром.

Когда я резала руки, мне было больно, но гораздо слабее, чем внутри. Короткая физическая боль вытаскивала из глубокой душевной.

— Я делаю это так давно, что забыла, как остановиться. Иногда трудно вернуться в реальность и не поддаться чувствам. А чувствую так много, Кил. Слишком много. Если выпущу всё наружу, в этом королевстве никто не останется в живых, — призналась я, опустив взгляд на забинтованные ладони и проглотив тяжёлый комок правды.