Книга Смерть в его глазах, страница 42 – Ульяна Соболева

К вечеру сон начал казаться инфекцией. Я слышал голос Дарины в шуме вентиляции, видел её белую рубашку в каждом блике стекла. Чем яростнее пытался отогнать эти образы, тем настойчивее мозг достраивал мокрый бетон под коленями, выстрелы и Дарину, которую я закрывал собой. Я не знал, было ли среди этих образов хотя бы одно точное воспоминание. Они являлись на допрос, а я сам объявлял каждое из них вражеским агентом.

Перед полуночью мне принесли две версии карты ранения. На одной дата снимка и подпись хирурга не совпадали с резервным листом. Хранилище открывали незадолго до захвата Дарины; в журнале осталось имя Громова.

Я положил оба листа рядом и вызвал начальника службы. — Оригинал опечатать. Громова к нему не подпускать. Кто менял карту, выясните без него. Две разные подписи не требовали от меня ни веры, ни правильных воспоминаний.

Потом я позвонил в палату Дарины. Спросил только, спит ли она и смогла ли поесть. Акушерка ответила, что Дарина дышит ровно, но просыпается от каждого шага и почти не притронулась к ужину.

В трубке шелестнула карта. — Принесём ещё раз, когда проснётся, — сказала акушерка. — Если снова откажется, я приду сама.

— Приходите в любом случае. Ничего не менять без её согласия. И позовите меня, когда она проснётся.

После разговора акушерка добавила, что Дарина опять спрашивала о детях. Я потребовал, чтобы Тае дали тёплую одежду и позволили самой выбрать врача. Марку — оставить свежую бумагу и карандаши. Детей не разделять. В трубке последовала короткая пауза. Раньше я не знал, какие карандаши любит Марк. Теперь почему-то знал: цветные он складывал в рельсы, чёрными рисовал туннели. Я отключился, прежде чем медик успела назвать это заботой.

Я спустился к её палате. Дарина спала за односторонним стеклом, положив руку у левого бока, словно даже во сне хранила место, где пуля должна была убить её и почему-то выбрала меня. На тумбе лежал раскрытый блокнот. Четыре имени шли одно под другим; возле Якова чернила расплылись, будто ручка долго стояла на одной точке. Даже во сне пальцы удерживали край страницы, словно кто-то мог снова забрать у неё имена вместе с голосом. Я вспомнил, сколько листов сам разорвал за предыдущий день, и впервые не нашёл для этого поступка служебного оправдания. Я мог уйти и снова назвать всё это симптомом. Вместо этого положил ладонь на холодное стекло напротив её спящей руки. Она не видела. Впервые за последние недели это ничего не меняло: выбор не требовал зрителя. Под моей рубашкой заныла старая рана. Я прикоснулся к рубцу. Две несовпадающие карты лежали у меня на столе; теперь противоречие существовало не только в моей голове.

— Ищи то, что болит.

Я нашёл. Болела не пуля. Болела мысль, что я опять позволил людям с поддельными отчётами назначать мне врагов и называть любую близость симптом.

Глава 9

Тем же вечером, за несколько часов до полуночи, Лис начал выполнять сделку, которую мы заключили утром. Не предложил свободу второй раз и не переспросил, согласен ли я. Положил на стол лист с именами заложников, снял один наручник и открыл три прямых соединения.

Мама лежала на левом боку. Под больничной рубашкой поднимался шестимесячный живот. Дочь толкнулась под её ладонью, и мамины пальцы сонно погладили это место. Рядом лежал блокнот. Мама дышала ровно и во сне не убирала руку с дочери.