Книга Смерть в его глазах, страница 40 – Ульяна Соболева

— Вас не интересует, почему до сеанса я не считал Дарину врагом, а после стал видеть предательство в каждом её движении?

— Меня интересует ваша безопасность. После встреч с Дариной вы не спите, злитесь и возвращаетесь к изображению её палаты. Контакт с ней делает вас нестабильным.

— Откуда вы знаете, что я видел во сне?

— После лишения сна и внушения люди часто видят такие сны. Обрывки памяти смешиваются с подсказками. Сон не даёт вам ответа.

В этом он был прав. Я не мог объявить ложью каждую бумагу только потому, что мне нравилась другая версия. Но и считать документ истиной из-за печати больше не собирался.

— Кто подписал назначение препаратов? Какие были дозы? Где исходные записи, которые мне показывал Захарский?

— Медицинские журналы хранятся в архиве.

— Тогда мне нужна полная копия. И независимый специалист, которого выберу не вы и не Лис.

Лис поднялся. В его глазах на секунду исчезла дружеская насмешка.

— Громов тебя восстанавливал.

— Я пытаюсь понять, чем меня кололи и что в это время говорили. Новые дозы мне не назначать. К Дарине Громова не пускать. Её лечением занимается акушерская группа.

Громов собрал снимки. Один лист дрогнул в его пальцах, и эта мелкая дрожь сказала мне больше, чем все правильные термины.

— До независимой оценки есть простая мера, — сказал он. — Временно исключите личные контакты с Дариной. Если сны и тревога ослабнут, мы получим измеримую динамику.

— Сколько времени? — Я спросил о памяти, но Лис посмотрел на часы, словно речь шла о сроке годности оружия.

— Несколько дней покажут динамику.

Служебный планшет мигнул. С медицинского поста прислали снимок листа, который Дарина потребовала передать командиру. На нём было написано: «Ты опять не спал». Лис проследил за моим взглядом.

— Вот видишь? Она уже знает, куда бить.

Я выключил планшет.

— Уведите доктора.

— Максим…

— Оба вон.

Лис остановился рядом и произнёс почти по-дружески:

— Если пойдёшь к ней сейчас, то докажешь только одно: поводок всё ещё на твоей шее.

Я повернул голову.

— Ещё слово — и узнаем, на чьей шее он затянется.

Он улыбнулся, но отступил. Громов собрал бумаги. Один снимок остался на столе: я в ремнях, с пустыми глазами. Доктор заметил, однако не вернулся за ним.

Когда дверь закрылась, я взял фотографию. На обороте стояла дата, печать клиники и подпись Громова. Всё выглядело настоящим. Безупречно настоящим. Как медицинское заключение Дарины. Как результаты экспертиз. Как сведения о детях, которые якобы могли принадлежать Стефану Радичу. Лис не давал мне верить памяти — он давал документы, и документы каждый раз требовали предать собственные чувства. Я должен был остаться в комнате. Вместо этого почти сразу уже шёл по коридору. Охранник у двери Дарины вытянулся.

— Открыть?

— Нет. — Я закрыл папку прежде, чем любопытство успело стать ещё одним поводком.

Я остановился перед односторонним стеклом. Дарина не могла видеть меня. Она сидела боком, положив блокнот на колени. Потёрла шею, потом медленно провела пальцами к левому боку. Обычное движение повторило жест из сна так точно, что моя ладонь сама легла на рубец. За спиной раздался голос Громова:

— Я предупреждал: знакомый рубец может вызвать травматическую ассоциацию.

Я резко обернулся. Доктор стоял в конце коридора один. Лиса рядом не было.