Книга Смерть в его глазах, страница 147 – Ульяна Соболева

Ниже шёл отдельный этап: «Поддерживающее закрепление и дискредитация спонтанных воспоминаний. Ответственный врач — Громов». Захарский вложил ложную версию; Громов неделями травил любое сомнение препаратами и повторением. В дозировках зияли пропуски. Техник копировал журнал, а я слушал, как рядом с фамилией отца пищит перегретая стойка.

— Скопируйте журналы выдачи препаратов отдельно, — попросил я. — С подписью аптечного склада.

— Уже. Но две партии числятся списанными раньше, чем появились в протоколах. Нужны накладные с внешнего склада.

Индикатор копирования замер на шестидесяти двух процентах. Я успел представить, как всё найденное сгорает в белом шкафу, и только тогда полоска дёрнулась дальше.

Из решётки дохнуло горячим воздухом. Техник сорвал куртку, обмотал ладонь рукавом и полез к нижней стойке. Металл обжёг даже через ткань; он зашипел, но вытянул кабель и перебросил питание на соседний блок. Свет погас. На мгновение серверная стала чёрной, и я услышал собственное дыхание — частое, злое, слишком громкое для человека, который обещал матери не геройствовать.

— Если сейчас не поднимется, берём то, что успело записаться, — сказал техник из темноты. — Остальное сгорит.

— Тогда сначала голос мамы.

— Я думал, анализ.

— Анализ уже ушёл Стефану. Мне нужна полная фраза.

Аварийный свет вспыхнул красным. Полоска снова пошла. Техник взглянул на меня так, будто впервые увидел не фамилию, а семнадцатилетнего парня, который выбирал между отцовством на бумаге и последними словами матери в обрезанной записи.

— Голос будет первым, — сказал он.

Во втором контейнере лежали медиафайлы. Исходная запись разговора мамы с Андреем занимала девять минут; версия, показанная Максиму, — сорок три секунды. Монтажный лист отмечал удалённую фразу: «Нужно вывести его из системы, не убить». Голос был настоящим, место настоящим, даже выражение лица мамы не подделали. Лису понадобилось только отрезать конец мысли и дать страху закончить предложение.

Рядом находились кадры со Стефаном, выписки из старых операций, фотографии чужих тел и отдельная дорожка с голосом Максима. Некоторые фрагменты были подлинными, другие собраны из слов разных лет. Техник показал скачок фонового шума и несовпадающую частоту сети — простые следы монтажа, которые исчезали после пережатия.

Я смотрел на лицо отца и чувствовал не облегчение, а ярость. Его ломали. Он позволил себя направить. Обе фразы были правдой и не отменяли друг друга. Другие создали условия и выбрали цели, но палец на спуске всё равно принадлежал Максиму, когда он причинял нам боль.

— Не ищите папку, которая сделает его невиновным, — тихо сказал техник. — Такой нет.

— Я бы ей не поверил.

Третий контейнер открылся на документах по детям. Поддельный анализ моего происхождения лежал рядом с исходным: вероятность отцовства Максима Воронова — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Я перечитал фамилию один раз. Вспомнил, как отец закрывал меня собой, даже когда был уверен, что защищает чужого. Бумага не объясняла этого движения. Она только закрывала одну ложь.

Техник по очереди связался с двумя независимыми лабораториями. Их дежурные подтвердили: оба запечатанных набора исследовали отдельно и получили один результат. Третий, резервный образец не вскрывали — он оставался в сейфе. Оба заключения сразу приняли люди Стефана. Пока специалисты говорили, воздух в серверной стал горячее.