Книга Смерть в его глазах, страница 144 – Ульяна Соболева

— Отпустите. Теперь мы несём.

Я разжал ладони. Это оказалось труднее любого выстрела. Дарина не очнулась сразу, но её тело начало возвращаться прежде сознания: редкий самостоятельный вдох, движение руки на боль, живая реакция зрачков. Давление понемногу поднималось вместе с согретой кровью, температура — под одеялом и химическими грелками. Врач назвал для журнала время без пульса — около трёх минут, с немедленно начатыми компрессиями. Для меня эти минуты не закончились в 02:36; они остались между двумя ударами её сердца, как провал, через который мы всё ещё падали.

Только после того, как возвращённый пульс Дарины удержался, акушер разрешила искать сердцебиение дочери. Допплер долго выдавал помехи и материнский ритм. Я стоял так близко, что видел дрожь в пальцах врача, хотя её голос оставался ровным. Наконец из шума выделился другой стук — медленный, отдельный.

— Девяносто восемь. Сердце ребёнка замедлилось после того, как матери не хватало кровотока. Поддерживаем её дыхание и давление, через две минуты слушаем снова. Эвакуацию не задерживаем.

Девяносто восемь было слишком мало по сравнению со ста двадцатью четырьмя, за которые я держался у завала. Я смотрел на цифру и уже видел приговор. Акушер оборвала это движение мысли: сейчас дочь зависела не от моего страха, а от крови, снова проходившей через тело матери. Значение имела не одна цифра, а то, поднимется ли следующая.

— Что от меня нужно?

— Дайте нам нести её. И держите госпиталь на линии.

После восстановления кровообращения Дарину уложили с устойчивым наклоном влево: свёрнутые одеяла под правым боком не позволяли увеличенной матке давить на крупные сосуды. Носилки поставили на низкую спасательную тележку. Один человек поддерживал дыхание, второй следил за кровью и давлением, сапёр расчищал колёсам путь. Я шёл рядом, а не командовал, и повторял операционной только то, что требовалось для встречи пациентки: беременность около шести месяцев, касательное пулевое ранение верхней части правого бока, кровопотеря, холод, три минуты без пульса, немедленная СЛР и восстановленное кровообращение на согретой крови.

Через две минуты допплер дал сто десять. Ещё один замер — сто восемнадцать. Эти числа не обещали спасения, но двигались в правильную сторону. Регулярных сокращений матки и наружного кровотечения не было; акушер всё равно предупредила, что это не исключает отслойку плаценты. В госпитале хирургическая и акушерская бригады ждали вместе, а ультразвук должны были сделать сразу после доставки. Никто не называл это победой. Нас просто стало снова двое, кого ещё можно было довезти живыми.

Снаружи нас встретил снег и две машины. Первая была реанимационной: подогрев, аппарат вентиляции, монитор, место для акушера. Вторая везла охрану. Водитель уже получил очищенный маршрут; два поста Лиса разоружили люди, которые выбрали свидетельствовать, а не умирать за генерала.

— Я еду с ней, — сказал я.

Врач не спорил с желанием, но поставил условие:

— Сядете у головы, пристегнётесь и не тронете системы. Если начнём повторную реанимацию, выйдете по первой команде. Никакого оружия в салоне.

Я отдал пистолет начальнику группы. Оружие Дарины в пакете отправили отдельно, вместе с фотографиями следов, схемой зарядов и записью времени. Даже сейчас следы были важны: Лис слишком долго превращал человеческую боль в историю, которую удобно рассказать первым.