Книга Смерть в его глазах, страница 110 – Ульяна Соболева

— Я не помню, как учил Таю плавать.

«Она помнит. Не заставляй её рассказывать сейчас, если не готов услышать».

— Почему?

«Потому что ты умеешь превращать чужую боль в следственный эксперимент. Дети не архив. Они не обязаны по очереди приносить тебе доказательства любви».

Он кивнул. Без раздражения, но я видела, как трудно ему не защищаться. Для Максима любое обвинение всегда было приглашением к бою. Сейчас он сидел перед женщиной, которая знала все слабые места, и сознательно не поднимал оружие.

— Что им сказать?

«Правду, которую знаешь. Что тебя обрабатывали. Что ты сомневаешься. Что их родство подтверждено, но бумага не заставит тебя сразу стать прежним отцом. И что в этом нет их вины».

— Марку пять. Он поймёт?

«Он поймёт, вернёшься ли ты после обещания. Остальное позже».

При имени сына лицо Максима едва заметно изменилось. Не вспышка памяти — скорее боль от пустоты там, где она должна была находиться. Он опустил взгляд на свои ладони.

— Сегодня он спросил у охранника, почему папа носит чужое лицо.

У меня сжалось сердце.

— Я стоял за дверью и не вошёл, — продолжил Максим. — Решил, что если не знаю правильного ответа, лучше промолчать.

«Это твоя старая трусость. Молчать, пока другие придумывают ответ за тебя».

Он резко поднял голову. На секунду в глазах вспыхнула привычная ярость, и я приготовилась к удару словом. Но Максим глубоко вдохнул, сосчитал до трёх и спросил:

— Что должен был сделать?

«Войти. Сказать: лицо моё, просто я болен и иногда не узнаю нашу жизнь. Спросить, можно ли сесть рядом. Для Марка твоё отсутствие — почти вся жизнь. Ему не нужен идеальный отец из памяти. Ему нужен взрослый, который не исчезнет из-за стыда».

Он встал и прошёл к двери. Я решила, что разговор закончен, но Максим лишь взглянул на часы.

— Марк сейчас спит? — спросил Максим, не отрывая взгляда от закрытой двери.

Я написала, что Фаина рядом, а утром он сначала спросит её и самого Марка. Максим поморщился: собственный пятилетний сын теперь назначал ему время встречи. Потом всё-таки кивнул.

— Если Марк скажет «нет», останусь за дверью.

Максим криво усмехнулся. На мгновение в комнате появился человек, с которым я когда-то спорила на кухне до рассвета. Не воспоминание о нём — настоящий мужчина здесь и сейчас, раздражённый правилами, но готовый их принять. Я потянулась за стаканом, и мир качнулся. Пальцы не дошли до воды. Максим оказался рядом прежде, чем я успела испугаться, но не схватил — подставил предплечье, позволяя самой решить, опереться ли. Я оперлась.

— Давление?

Кивнула. Он помог сесть, подал воду и нажал кнопку вызова врача. Я хотела возразить, но он спокойно сказал:

— Ты разрешила прикоснуться, но врач велела звать её при головокружении. Сердцем ребёнка я не рискну ради красивого разговора.

Дежурная врач вошла почти сразу, измерила давление, приложила датчик к животу. Комнату заполнил быстрый стук. Максим отступил к стене и не задавал вопросов вместо меня. Когда врач велела прекратить разговор, лечь на левый бок и позвать при повторном головокружении, он записал рекомендации на обороте моего листа.

— Никакой нагрузки, — подчеркнула она, глядя уже на него. — И я имею в виду любую. Если появится боль, кровь, регулярное напряжение живота или ребёнок станет двигаться заметно меньше — вызываете меня сразу.