Книга Смерть в его глазах, страница 113 – Ульяна Соболева

У лифта связист сообщил: Лис уже в оперативной, привёз материалы, а представитель временного комитета ждёт на закрытом канале. Подтверждение требовали до ноля пятнадцати. У меня оставалось двадцать две минуты. Достаточно, чтобы принять неправильное решение и потом всю жизнь объяснять себе, почему другого выхода не существовало. Оперативную я миновал и пошёл к защищённому сектору. Фаина встретила у двери, запахивая халат поверх одежды. Она смотрела на меня без прежнего почтения.

— Дарина жива? — Фаина не убрала ладонь с тревожной кнопки и заслонила обзорное окно плечом.

— В медицинском крыле. Состояние стабильное. Я хочу увидеть детей.

— Они спят, и я не позволю будить их приказом или внезапным появлением вооружённого отца, — предупредила она.

— Поэтому спрашиваю тебя, а не вхожу.

Фаина долго изучала моё лицо, будто искала там нового палача. Потом открыла обзорное окно. Тая спала на раскладушке у стены, отвернувшись к соседней кровати. Светлые волосы закрывали лицо, рука свешивалась с края. Марк свернулся под одеялом, прижимая к груди мою старую чёрную рубашку. Даже через стекло я узнал вещь: вытертый ворот, серебряная пуговица, которой давно не должно было существовать.

— Почему рубашка у Марка? — спросил я, продолжая смотреть через стекло.

— Потому что перед исчезновением вы оставили её дома. Он был слишком маленьким, чтобы помнить вас целиком, вот и выбрал запах. Потом запах исчез, а привычка осталась.

Я стоял перед стеклом и понимал, что Лису не потребовалось стирать детей. Достаточно было убедить меня, будто всё, что болит при взгляде на них, создано врагом. Марк пошевелился и открыл глаза. Увидел силуэт за окном, сел, всё ещё сжимая рубашку. Фаина хотела закрыть жалюзи, но я остановил её взглядом, затем спросил:

— Можно войти?

Она передала вопрос мальчику. Марк смотрел ещё несколько секунд, потом кивнул. Я вошёл без кобуры. Тая проснулась сразу, привстала и заслонила брата телом. Тринадцать лет, свежий страх и привычка защищать пятилетнего ребёнка лучше взрослых приказов.

— Мама жива? — спросила Тая, не опуская плеча, которым прикрывала брата.

— Жива. Врач слушала сердце вашей сестры. Обе стабильны.

Тая не расслабилась.

— Ты снова сделал ей больно? — Тая произнесла вопрос без детской надежды на удобный ответ.

Правильного ответа не существовало.

— Да.

Марк спустил ноги на пол.

— Почему у тебя папино лицо?

Я присел на корточки, оставляя между нами расстояние.

— Потому что оно моё. Но со мной сейчас что-то не так, и я путаю нашу жизнь. Это не ваша вина. И не мамина.

— Ты нас забыл? — Марк крепче прижал рубашку, будто собирался вернуть ею память.

— Не совсем. Мне показывали ложь вместе с правдой, и я поверил плохим людям больше, чем семье.

Он задумался с серьёзностью, не подходившей круглому детскому лицу.

— А сейчас веришь? — Он нахмурился и ждал, не позволяя мне уйти в молчание.

— Сейчас собираю то, что знаю. Ты Марк. Тая — твоя сестра, Яков — ваш старший брат, а мама ждёт ещё одну девочку.

— Это мало, — сказала Тая и первой отвела взгляд, словно ответ всё-таки причинил боль.

— Знаю.

Она ожидала спора и на мгновение растерялась. Марк протянул мне рубашку.

— Понюхай. Может, вспомнишь.

Я не сказал, что запах давно выветрился. Поднёс ткань к лицу и почувствовал только стиральный порошок, пыль убежищ и слабое тепло ребёнка. Пальцы сами нашли потайной шов у манжеты, куда я когда-то прятал тонкую отмычку. Отмычка всё ещё была там.