Книга Смерть в его глазах, страница 109 – Ульяна Соболева

— Я помню кухню. Тёмную чашку у окна. Якова лет двенадцати с разбитым носом. Твою руку на моём затылке, когда я не мог уснуть. А потом слышу голос Захарского и вижу, как ты целуешь Стефана. Я знаю, что часть картины смонтирована. Не знаю, какая.

«Не решай по картинкам».

— По чему тогда?

Я встала перед ним и медленно расстегнула верхние пуговицы рубашки. Максим напрягся, но не коснулся. Я повернулась спиной, подняла волосы и показала длинные светлые рубцы на лопатках.

«Это сделал ты, когда считал меня предательницей. Потом сожалел. Это не делает тебя только чудовищем и не делает спасителем».

Он смотрел на шрамы, не моргая.

— Я видел их раньше.

«В книге моей кожи нет нужного тебе приговора. Только последствия».

Я повернулась и коснулась следа на груди — того, что остался после пули, отклонённой кулоном. В ту ночь он выстрелил в меня, решил, что убил, и попытался пустить следующую пулю себе в голову. Я не стала расписывать сцену. Сама память о ней весила достаточно.

«Ты выстрелил. Пуля не дошла до сердца. Ты не знал этого».

Максим закрыл глаза.

— Пистолет дал осечку у моего виска.

Я замерла.

— Не уверен, что вспомнил, — быстро добавил он. — Возможно, читал отчёт. Возможно, мне рассказывали. Я больше не назову вспышку правдой.

Меня удержал рядом его отказ превращать несовпавшую деталь в готовую истину. Я села напротив и написала: «Мы прожили вместе больше половины взрослой жизни. Потом дети росли без тебя. Нынешняя обработка длилась месяцы. Не смешивай эти времена, иначе Лис украдёт у нас больше, чем уже украл».

— Больше половины жизни, — повторил Максим. — А мне иногда кажется, будто я знаю тебя несколько недель.

«Тогда узнавай заново. Но не требуй, чтобы я снова стала восемнадцатилетней девочкой, которая верила каждому твоему „я решу“».

— Я не хочу ту девочку.

«Ты не имеешь на неё права».

— Знаю.

Я перевернула страницу. Карандаш царапал бумагу медленнее, чем хотелось: «Что ты будешь делать, если утром я уйду к детям и больше не вернусь?» Максим не ответил сразу. За стеной прошли двое бойцов, коротко звякнуло оружие, затем коридор снова затих. Раньше он пообещал бы найти меня в любом конце мира. Я сотни раз принимала эту угрозу за знак любви, потому что не умела представить чувство, которое способно пережить отказ и не превратиться в погоню.

— Обеспечу охрану, которую выберешь не я. Передам документы Стефану и Андрею. Подпишу запрет приближаться, если потребуешь. — Он провёл ладонью по лицу. — А потом, вероятно, сорвусь и приеду к воротам. Не войду. Буду сидеть в машине, пока Яков не придёт и не объяснит мне физически, что слово «нет» не означает «попробуй сильнее».

Карандаш замер у меня над бумагой. В его ответе не было спасительной красоты — только машина у ворот и Яков, готовый вытащить его из неё.

«Ты допускаешь, что не справишься».

— Последние годы я справлялся только с тем, что можно уничтожить. Семья требует других навыков.

«Ты был нашим мужем и отцом задолго до этих пяти лет».

— Судя по шрамам, не всегда хорошим.

Я покачала головой. «Не прячься и за этим. Ты учил Таю плавать, хотя сам ненавидел общественные бассейны. Марк до сих пор засыпает, обнимая старую рубашку, которая пахла твоим табаком. Яков злится не на пустое место. Если бы ты всегда был только чудовищем, им было бы легче пережить твоё отсутствие». Максим отвернулся к окну. На стекле отражалась его прямая спина и моё бледное лицо над округлившимся животом. Между нами помещались годы, трое рождённых детей, одна девочка, которой ещё предстояло появиться на свет, и слишком много могил, настоящих и придуманных.