Книга Смерть в его глазах, страница 106 – Ульяна Соболева

— Ты всегда был разумнее, чем позволял мне думать, — произнёс Лис. — К девяти, Максим.

Связь оборвалась. Максим ещё секунду смотрел на погасший экран, потом набрал номер дежурного офицера и потребовал сохранить журнал вызовов. После приказа он повернулся ко мне. Я написала один вопрос: «ЧТО ТЫ СКАЖЕШЬ УТРОМ?»

— То, что сумею подтвердить к девяти. И ни слова о том, что ставит под удар тебя или детей.

Максим открыл на планшете присланный текст эфира. Первая строка называла Радича террористом, вторая требовала безусловной сдачи. Он выделил всё и удалил, а на пустой странице набрал заголовок: «То, что подтверждено». Только после этого я позволила себе поверить, что утром он собирается произнести не заготовленную Лисом ложь.

В дверь постучали. Вошёл акушер с переносным датчиком и сумкой, на которой не было знака медицинского сектора базы. Увидев кровь на форме Максима, он потребовал остаться с пациенткой наедине. Максим направился к двери. Я перехватила его за рукав и покачала головой. Не потому, что боялась врача. Я хотела, чтобы он сам услышал сердце нашей дочери после того, как Лис потребовал посадить меня под свет камер.

Врач измерил мне давление, попросил лечь на левый бок и положил датчик на живот. Комнату наполнил быстрый, ровный ритм. Максим стоял у изголовья и не отводил глаз. Акушер сказал, что сердцебиение ребёнка ровное, живот сейчас мягкий, кровотечения нет, но мне нужны покой, вода и повторный осмотр перед любым перемещением. Это была не капризная мольба жены, а врачебное заключение с датой, подписью и именем человека, которого не выбирал Громов.

Максим подписал распоряжение о переводе меня к детям прямо на краю карты, которую только что держал в руке. Потом спросил, можно ли везти меня в той же машине, что Таю и Марка. Врач ответил, что решит после контрольного осмотра. Мой муж не потребовал исключения. Он сложил карту и сказал, что машины будут ждать столько, сколько потребуется.

Максим опустился передо мной на одно колено. В его пальцах была не связка ключей, а чёрная карта доступа. Он положил её на стол рядом с моей ладонью.

— Ты больше не задержанная. Часовой больше не будет запирать эту дверь снаружи. Карта откроет её и из комнаты, и из коридора. До эвакуации ты останешься в жилом корпусе с сопровождением. Без физических ограничений.

Я написала: «ТАЯ И МАРК».

— Перед переводом акушер осмотрит тебя ещё раз. Если он не возразит, поедешь к детям. Тая ходит сама, её старый шрам осмотрен. У Марка только след от анализа и испуг. Якова оставили под наблюдением из-за подозрения на сотрясение. Все трое под моей охраной.

Девочка снова толкнулась. Максим вздрогнул взглядом к моему животу и потом крайне осторожно положил ладонь на мягкую ткань свитера. Ждал, не двигаясь. Когда толчок ответил прямо в его ладонь, в синих глазах на секунду не осталось ни войны, ни дела Лиса.

— Она живая, — сказал он так тихо, что мне пришлось смотреть на его губы.

Я накрыла его руку своей. После всего сказанного мне хотелось спросить, считает ли он нашу дочь своей или пока лишь ждёт бумагу. Но в этот момент он ответил без моего вопроса. Ладонь осталась на животе, даже когда девочка затихла.

— Ты и Яков спасли моим отрядам жизнь, — произнёс он. — Это не значит, что я уже понял всё о нашем прошлом. Значит только, что сегодня вы оба сказали правду. И я больше не буду наказывать вас за то, что боюсь ошибиться.