Книга Двухголовый всадник, страница 56 – Наталья Звягинцева

После мартовской истории с набалдашником в форме еловой шишки, что отстреливался при помощи сильно сжатой пружины, спрятанной внутри трости, граф вместе с механиком Емельяном разработал целую серию эскизов, над реализацией которых теперь и трудился Сироткин в просторной и светлой мастерской, организованной в одной из гостиных московского особняка графа. А эта белая тросточка стала прототипом более монументального изделия, которое содержало в себе несколько скрытых механических приспособлений и должно было стать грозным оружием. Правда, зачем оно ему понадобилось, Николай Алексеевич объяснить бы не смог. Зато Громов, увидев эскизы, загорелся и несколько дней кряду преследовал начальника с просьбой снабдить его тростью, начинённой хотя бы половиной этаких хитрых функций.

Прогулка до мастерской художника, куда, собственно, и направлялся граф второй раз за сегодня, заняла более четверти часа. Солнце по-прежнему стояло высоко и палило беспощадно, обжигая всё вокруг. Последняя часть пути, проделанная по ступенчатой дорожке, оказалась самой долгой и утомительной. В частности, по причине того, что какой-то облезлый петух, непонятно откуда вылезший и бросившийся под самые ноги Николая Алексеевича, неожиданно остановился прямо на пути. После чего это жалкое творение природы, обнаружив невероятно жирного червяка, занялось своей трапезой, совершенно не собираясь уступать дорогу родовитому графу.

Проведя некоторое время в наблюдениях за петухом и про себя решив, что это, несомненно, тот бандит, что разбудил его ни свет ни заря, Вислотский даже обрадовался, что не успел попросить петушиного супа. Уж больно петух выглядел непрезентабельно и неаппетитно. Наконец, птица справилась с червяком и, гордо подняв голову с обрубком гребня, удалилась восвояси, освобождая путь к сараю. Дверь в него стояла распахнутой настежь, оттуда тянуло прохладной сыростью и раздавались голоса. Один из них был с сильным иностранным акцентом, второй же, без сомнения, принадлежал ребёнку.

— А ты, значит, в знахарстве сильна? – шутливо спрашивал итальянец.

— Совсем нет, – отвечал тонкий девчачий голосок, – то баба моя травки сварила и мне в кувшин налила. Теперь вот дочку свою отпаиваю.

— А дочку твою Машенькой звать?

— Не-а, – серьёзно сказала девочка, – Машенька была старой дочкой, её баба моя в печку кинула ещё на прошлой неделе. А это моя новая дочка, сегодня бедняжка нашлась у самых усадебных ворот, никому не нужная лежала…

Николай Алексеевич остановился в дверном проёме и с любопытством заглянул внутрь. Перед ним была настоящая мастерская художника. По стенам от дощатого пола до самого потолка висели сколоченные из деревянных брусочков рамы, странного цвета холстины и самые разнообразные вещи, накинутые на несколько сучков, что торчали прямо из стен. В дальнем от входа углу был брошен набитый соломой тюфяк, а на нём овечья шкура. Ещё из примечательного здесь был старый буфет, но вместо посуды он был уставлен флаконами и горшочками, перепачканными разноцветными красками. В самом центре мастерской стоял мольберт с картиной, закрытой длинным шёлковым отрезом.

Сам Джованни Отто сидел на верхней ступени невысокой деревянной лестницы, прислонённой к стене. Его волосы и лицо были испачканы белилами, в руках он крутил кисть. Перед ним на полу расположилась девчушка с рыжей косичкой, торчащей из-под съехавшего набок красного платка. На коленях девочка держала свёрток из грязной тряпицы и, высунув кончик языка от усердия, тонкой струйкой поливала его из кувшинчика.