Книга Двухголовый всадник, страница 105 – Наталья Звягинцева

В этот момент на террасу из сада поднялся синьор Джованни. В одной руке он держал окутанный шёлком холст, в другой – деревянную треногу. Глаза его сияли гордым блеском, плечи были развёрнуты так, что грудь выпячивалась колесом. Установив треногу и водрузив на неё холст, художник поклонился.

— Уважаемые господа и дамы, настал момент продемонстрировать моё творение.

— О-о-о, – протянул Старецкий-старший и игриво взглянул на сына, – сейчас нас будут поражать великим шедевром. А я-то, признаться, уж думал, не доживу до этого счастливого момента.

Костя молча смотрел на скрытую тканью картину. Он не обращал внимания ни на язвительные слова отца, ни на одобрительные возгласы Геры и Лидии Ивановны. Лишь пару раз он бросил короткий взгляд на Любу, что такая же, как и он, бледная сидела со сжатыми на коленях кулачками и боялась шелохнуться.

Выученным верным движением Джованни Отто сдёрнул шёлк, и он живым ручьём заструился, обнажая картину, являя её миру. Раздались восхищённые вздохи.

— Сестрица, ты здесь словно живая, – первым нарушил тишину Георгий и посмотрел на Любу, – вот вздохнёшь, поднимешься и побежишь смеющаяся в сад.

— Вы очень верно подметили, Георгий Родионович, это именно то, что я хотел передать, изобразить Любовь живой, настоящей.

— Вам это, несомненно, удалось, – чуть лениво сказала барыня Власова, – отменный портрет. При таком портрете можно легче отъезд дочери пережить. Как подумается, взгрустнётся – взгляну на него, и будто она снова рядом.

Услышав эти слова, Люба задрожала, закрыла личико руками.

Единственный, кто не участвовал в этом действии, был граф Вислотский. Он молча сидел и потягивал ароматный чай. Громов, которого граф сразу отправил на поиски отсутствующих, ещё не вернулся. Художник явился сам, оставалось дело за Уткиным и Смоловым.

К своему сожалению, Николай Алексеевич не обнаружил на столе хрустящих гренок, и пришлось ему довольствоваться пустым, хоть и вкусным чаем. Ведь от того, что он собирался сказать и сделать в ближайшее время, у него аппетита не было вовсе. Незаметно достав из кармана карне де баль и раскрыв его костяные страницы, Вислотский стал в задумчивости рассматривать свои записи. В этот раз они занимали две страницы. На первой были изображены значки оптического телеграфа, повторяющие позы Алексея Кирилловича Вислотского на портретах. Таких значков нарисовано было два, и ещё имелось свободное место для новых, что граф надеялся получить в ближайшее время. На короткий миг задержав взгляд на этих рисунках, Николай Алексеевич перевёл взгляд на другую страницу.

Она была исписана значительно больше, символы громоздились один на другом, теснились в центре и по краям, изображая нечто запутанное и понятное лишь графу. В этом деле предстояло провести последний эксперимент и поставить точку.

Подняв глаза, граф обратил внимание на Любу. Что же так могло её расстроить и напугать? Ведь портрет и в самом деле был великолепно и талантливо написан. А барышня сидела мертвенно-бледная и уже была готова лишиться чувств, что, несомненно, нарушило бы план Вислотского. Было очевидно, что необходимо принимать действенные меры.

— Да вы бы уж рассказали о своей тайне, – не выдержав грозившего случиться беспорядка, который мог нарушить всё запланированное действие, холодно сказал Вислотский. – Если уж я всё понял, так скоро все поймут.