Книга Хищные создания, страница 162 – Эми Голдсмит

— А потом я наконец увидел тебя – ты стояла одна и смотрела на меня. Словно ждала. И я понял: если у меня и есть шанс, то это он. Звучала последняя песня вечера; я никогда ее не забуду – какая-то дурацкая старая мелодия из восьмидесятых. И, не говоря ни слова, я просто подошел к тебе, и… и мы стали танцевать. Ла, я держал тебя за руки, ты смотрела мне в глаза и улыбалась, твои глаза сияли как звезды, и я никогда не видел ничего прекраснее. И это было так идеально, понимаешь? Словно так и должно было быть…

Когда они выходят с поляны на луг, он удивляется, как это возможно: непостижимым образом она прекраснее всего, что ее окружает. Ее глаза ярче лазурной ленты неба над головой, а кожа нежнее весенних листьев…

— Потом песня закончилась, и ты посмотрела на меня с ожиданием, и я понял: настал момент. Словно часы пробили полночь в сказке о Золушке, словно прозвучало роковое предупреждение, песок в часах стремительно утекал, маятник судьбы раскачивался… «Время вышло, джентльмены…» Но я не смог. Не смог этого сказать. Это было невозможно. В тот миг все показалось слишком… огромным. Я вдруг с ужасом осознал: если я испорчу этот момент, если сделаю что-то не так, я потеряю не только все, о чем мечтал со дня нашей встречи, – но, скорее всего, и тебя тоже. В ту же секунду, как ты ушла, я бросился за тобой, но, когда нашел, ты уже садилась к нему в машину. И потом, Ла, ты уехала… а он… ну, он никуда не делся.

Ты слишком красива, чтобы плакать из-за какого-то парня…

— И с тех пор я сожалел об этом вечере постоянно, и хуже всего то, что я всегда считал себя виноватым. Виноватым во всем, что случилось… ну… потом. Потому что… – Он всхлипывает – резкий, сдавленный звук, – и мне хочется обнять его, сказать, что я никогда не винила его, ни разу, но я не могу говорить. – Потому что я побоялся сказать хоть что-то, когда это было нужно. А потом, когда я начал замечать, как ты изменилась, стала такой тихой, такой… другой, я волновался, но не знал, что делать и как все исправить. Я думал, ты решишь, что я ревную, – а если честно, так оно и было. А когда он ударил меня на вечеринке в конце учебного года, ты не поймешь, но я был… рад, что он это сделал. Я чувствовал, что заслужил наказание за свою трусость.

Ла – мое имя звучит на его губах, как музыкальная нота.

— Боже, Ла… пожалуйста, очнись. Я не знаю, что делать…

Мне на щеку падает слеза – теплая. Его лицо прижимается к моему – еще теплее. Я слышу прерывистое дыхание.

— Ла? Прошу тебя, очнись. Я… я не перенесу, если с тобой что-то случится. Я… я всегда, всегда любил тебя.

Я распахиваю глаза, наши взгляды пересекаются – я смотрю на него удивленно, недоверчиво. Быстро моргаю, а затем подаюсь навстречу и притягиваю его лицо к себе. И наши губы встречаются – горячо, нежно и очень, очень ненадолго.

Он тут же отстраняется, на его лице читается шок:

— О, слава богу! Ты в порядке?

— Вот обязательно всегда быть таким рассудительным? – бормочу я, садясь и морщась. В голове пульсирует внезапная боль – такая сильная, что я боюсь, как бы меня сейчас не вырвало: не хватало еще окончательно испортить этот момент.

— Ты это всерьез? – Он прищуривается. – Лара, я думал, ты умерла! Или… или что ты превратилась в кого-то… – Он умолкает. – Я… я думал, ты изменилась.