Книга Хищные создания, страница 159 – Эми Голдсмит

Происходящее дальше я могу объяснить лишь так: я словно хожу во сне или цепляюсь за его паутину в те тихие утренние часы, когда сновидение можно изменить, заставить повиноваться своей воле. Мир вокруг нечеткий, туманный, неясный – и все словно движется куда медленнее, чем прежде, даже сам поезд. Я будто укрыта глубоко внутри кокона, мягко покачиваюсь в такт движению состава, со всех сторон защищенная его стенками. Вокруг темно, огни погасли, и вообще-то я не должна ничего видеть – рациональная часть моего мозга это понимает. Но она не может объяснить, почему я различаю размытые золотистые очертания окружающих предметов, почему могу свободно двигаться.

Гвидион как минимум сумел добраться до следующего вагона. По полу разбросан беспорядочный ворох стеблей, дверь наполовину приоткрыта. Я нерешительно замираю перед входом. Внутри царит природа: ничего не разглядеть, кроме густых ветвей и листвы. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что в центре, почти у самого пола, прорублен небольшой туннель.

Я протягиваю руку и инстинктивно касаюсь ближайшей ветки – от моего прикосновения та трескается, чернеет и падает на пол.

Сглотнув, я, пошатываясь, пробираюсь сквозь вагон: все стебли и листья здесь вянут при моем приближении, расступаясь, словно зеленые океанские волны.

В первом вагоне буйные цветы касаются моих волос, ласкают кожу, будто прощаются, прежде чем засохнуть и погибнуть. Я слышу, как они шепчутся, печально вздыхают, отпуская от себя жизнь.

Их губит мое прикосновение, даже простой взгляд.

А за дверью, в следующем вагоне – там, где раньше был лаунж с роялем, а теперь только узкий туннель из вечнозеленых растений, – я вижу Гвидиона и Риса.

Они сцепились друг с другом. Гвидион чуть выше, но Рис плотнее сложен.

Слова вырываются сами собой, зрение будто обостряется:

— Прекратите!

Рис удивленно оборачивается, на его лице застыло облегчение:

— Лара?

Он отвлекается всего на секунду, но Гвидион не упускает шанса. Он разворачивается, срывает с крепления на стене пожарный топор и обеими руками швыряет его – но не в Риса, а в окно позади него. Стекло разлетается вдребезги, внутрь врывается резкий ночной ветер, качая листья укоренившихся здесь деревьев.

— Что ж, здесь мы не можем продолжить, верно? – холодно произносит он. – Лара нам помешала.

Рис поворачивается к окну, но я не успеваю его предупредить. Я с ужасом наблюдаю, как Гвидион хватает его за рубашку обеими руками, с силой толкает в ощетинившуюся осколками дыру, а затем, к моему изумлению, прыгает следом.

Времени кричать нет.

Я высовываюсь из окна, инстинктивно понимая, что должна сделать. По моему безмолвному приказу корни деревьев с силой вырываются из земли, оплетают рельсы, поезд, его колеса – и мы наконец со скрипом и содроганием останавливаемся. Чертыхаясь, я распахиваю ближайшую дверь и вываливаюсь из вагона на поросший мхом склон, вокруг которого растут гигантские хвойные деревья, – там Гвидион стоит на коленях над Рисом и, удар за ударом, бьет его по голове.

Нет. Только не это. Я не позволю этому случиться снова.

Гвидион издает дикий, пронзительный крик, когда два толстых побега шиповника, вырвавшись из склона, обвивают его запястья, туго затягиваются и оттаскивают его прочь от Риса.

«Хорошо», – думаю я, услышав этот звук. Я думаю о Самире. О том, что он с ней сделал.