Книга Хищные создания, страница 154 – Эми Голдсмит

— От всех них или от тебя? – тихо спрашиваю я. – В смысле, о чем ты больше всего беспокоишься, Рис? Только честно.

Это было жестоко – потому я это и сказала. И теперь я наблюдаю, как в его глазах на мгновение вспыхивает боль, и испытываю при этом странное чувство победы.

Не знаю, как долго я об этом подозревала. Как долго он это скрывал – аккуратно, вежливо прятал. Но случались бесценные мгновения, когда это прорывалось наружу, – мгновения, которые я прокручивала в голове в свои самые мрачные моменты. Например, те долгие часы у него на кухне, когда его мама беззаботно заваривала нам чай чашку за чашкой, а он, терпеливый, целеустремленный, помогал мне разобраться с какой-нибудь зубодробительной математической задачей. Его ладонь накрывала мою, теплая и ободряющая, и вот я наконец все понимала и тихо плакала от облегчения. Или тот день, когда я пришла в школу с запавшими глазами, зевая, потому что папа весь день торчал в пабе и явился домой под утро, спотыкаясь и врезаясь в мебель. Рис настоял, чтобы мы прогуляли уроки и пошли к нему: он играл в видеоигры, а я отсыпалась в его кровати.

Здесь, в прохладном, тихом коридоре музея, куда издалека, из зала таксидермии, доносится музыка с дискотеки; где выставлены извлеченные из-под земли древности; среди драгоценных артефактов, освещенных золотистым светом, – вот где правда наконец выходит наружу.

И вдруг на меня обрушивается все и сразу, и я вынуждена признаться себе во многом. В том, как сильно я начала презирать Бекетта. Как сильно в последнее время ненавижу себя за то, что в глубине души точно знаю, кто он такой, – и все равно без конца ищу ему оправдания. И, главное, в том, как сильно я ненавижу Риса. Ненавижу за то, что он всегда прав, за то, что понимает, чего я хочу, лучше, чем я сама, – и за то, что именно он стал причиной всего этого. А теперь мне открылась и последняя правда: водка слабым огнем бежит по венам, и в этот момент я отчетливо осознаю – я хочу Риса так сильно, как не хотела никого и никогда прежде.

Но если я ожидала от него какой-то исповеди несчастного влюбленного, то сильно просчиталась. Он лишь бросает на меня презрительный взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Но я хватаю его за плечо, притягивая обратно к себе:

— Нет уж, стой! Ты не можешь опять просто взять и уйти…

— Почему это? Я понял. Ты решила жить дальше. Мы теперь недостаточно хороши для тебя.

Его голос по-прежнему тих и спокоен, но Рис злится – сильнее, чем когда-либо раньше, его зеленые глаза горят гневом. Я смягчаю и понижаю голос – из страха перед тем, в чем собираюсь признаться.

— Почему? – тихо выдыхаю я, принимая поражение. – Потому что… потому что я не хочу, чтобы ты уходил.

Его взгляд встречается с моим, и единственное, что имеет значение, – крошечная искорка надежды, отразившаяся в его глазах.

Во мне вспыхивает триумф.

Он действительно этого хочет.

Он придвигается ближе.

— Но почему ты так ничего и не сказал? – спрашиваю я, чувствуя, как внезапно сбивается дыхание, а слезы бесшумно катятся по щекам. – В тот вечер на дне рождения Сесилии я ждала от тебя первого шага – ты же знал, что ждала! – а ты так ничего и не сделал. Почему? Почему ты ничего не сказал? Ничего не сделал?

Он не целует меня. Вместо этого он обхватывает меня руками и сжимает в самых крепких объятиях в моей жизни – впечатывая в стену в тени каменного саркофага. Я беспомощно дрожу в его руках, пытаясь прийти в себя. Но кажется, будто Солнечная система ускользает, мир кренится, планеты срываются с орбит. Я понимаю: во многом виной тому водка, которую Кейси подлила нам в бокалы в туалете, – но прямо сейчас он нужен мне так, как никто и никогда прежде.