Книга Хищные создания, страница 115 – Эми Голдсмит

— Нет… нет. Все не так…

Я не обязана посвящать ему все свое время, но, может, я просто сама этого хочу? Проводить время с тем, кто наконец меня видит. А не, как некоторые, делает вид, что ему не все равно, выслушивает мои самые глубокие страхи и сожаления, а потом, в самый важный момент, просто… бросает.

Непрошеное воспоминание о том вечере на шестнадцатилетии Сесилии Хантерсон само собой всплывает в голове, и это все решает. Я судорожно вздыхаю:

— Слушай, я думаю, на самом деле не надо было мне приходить. Мне жаль, что вас всех бесит мой парень, но мы теперь вместе, и вам придется как-то с этим смириться.

Я встаю и надеваю пальто, но тут Рис резко разворачивается – и я теряюсь под его взглядом. В нем тревога, печаль и что-то еще – какое-то опасное напряжение, которое, как мне кажется, он пытался скрыть.

— Лара… Тогда ответь мне вот на какой вопрос. Ты… счастлива?

Это странно, даже дико, что этот вопрос настолько выбивает меня из колеи. Я была счастлива, так счастлива – тогда, когда Бекетт «выбрал» меня. Это было словно греться в тепле ослепительного солнца, чьи лучи обращены только на меня.

Но счастлива ли я сейчас?

— Потому что если да, то я… мы… оставим тебя в покое… если ты этого хочешь. Если это то, что делает тебя счастливой, – продолжает Рис.

Я осознаю всю важность его слов. Для меня это выбор. Перекресток.

Делает ли меня счастливой эта одежда? Необходимость выпрямлять волосы каждое утро? То, что я игнорирую сообщения друзей? Делает ли меня счастливой, что от меня ждут, что я буду отвечать на звонки в строго определенные часы? И то, что по пятницам меня подвозят домой? Раньше я с нетерпением ждала окончания учебной недели: мы шли в кафе за горячим шоколадом, пинали листья и смеялись над всеми школьными драмами, случившимися за эти дни. Теперь же меня увозят прочь сразу, как только звенит звонок, – прямиком в стерильный особняк Бекетта.

Счастлива ли я? На самом деле.

— Нет.

Слово вырывается из меня – дрожащее, почти умоляющее, – я плюхаюсь обратно на кровать, на глаза наворачиваются слезы, и я чувствую себя измученной, одинокой и потерянной. Я устала притворяться. Устала убеждать себя, что сделала правильный выбор. Я закрываю лицо руками и с усилием принимаюсь дышать ровнее, чувствуя себя полной дурой. Кровать скрипит, когда Рис устраивается на ее краю, и мое сердце начинает глухо и тревожно стучать. Не потому, что я хоть сколько-нибудь тревожусь или боюсь его – я никогда не смогу бояться Риса, – а потому, что именно в этот момент я осознаю масштабы совершенной ошибки. Возможно, я люблю Бекетта – или, по крайней мере, так кажется в светлые моменты, которых, надо признать, в последнее время становится все меньше. Но Рис… Рис – совсем другое дело. От того, что я испытываю к Рису – пусть даже это безответно, – у меня перехватывает дыхание. Я думала, это чувство умрет в темных уголках моего сердца, если перестать его подпитывать, но теперь, когда мы здесь наедине, я понимаю: оно стало только сильнее. И, как бы я ни задвигала его на задворки сознания, как бы ни старалась о нем не думать, оно разрослось во что-то чудовищно огромное.

— О, Лара… Я так тебе сочувствую, – говорит он.

В его голосе нет жалости. Только грусть и сожаление. И оттого, что правда наконец прозвучала вслух, слезы льются еще сильнее. Дыхание перехватывает, когда тишина становится слишком густой, – и наконец он не выдерживает: ложится рядом и обнимает меня так, словно я – нечто драгоценное. Его зеленые глаза смотрят мягко и печально.