Книга Пан Станислав. Атаман, страница 69 – Максим Мацель

— Ладно. – Репнин отошел от трупа. – Голову напрягать будем, когда все обстоятельства вчерашнего вечера восстановим. Кликни сюда нашего художника, пока он в обморок не упал.

Стас привел юношу. Тот был цвета свежей извести.

— Рисуй, художник, – приказал советник, кивнув на тело.

— Ч-что рисовать? – опешил тот.

— Географа рисуй. Не можешь по памяти – пиши с натуры. Благо натурщик смирный, не шевельнется. Бороду он раньше носил?

— В том году… была борода.

— Вот и рисуй с бородой. Приставляй ее к этому лицу. И вот еще что, – Репнин в упор посмотрел на рисовальщика, – ты говорил, директор училища к немцу заходил?

— Заходил… часто заходил.

— Директора как величать?

— Иловайский. Пётр Алексеевич. Сын покойного атамана Алексея Ивановича…

Жаркое июньское солнце уже клонилось к закату, но степь и не думала остывать – она звенела от дневного зноя, выдыхая в лицо тяжелый, полный медового дурмана жар. Расплывчатое марево колыхалось над горизонтом, превращая далекие курганы в зыбкие тени. Даша до боли в глазах всматривалась в эту мутную даль. Она искала силуэт всадника, один-единственный, который переменил бы всё.

Почти месяц прошел с той минуты, как они расстались. Ни весточки, ни случайного слова от проезжих казаков. Неужели в калмыцких степях беда настигла ее Станислава? Сердце ныло: туда и назад можно было дважды обернуться. Где же он?

Девушка медленно провела ладонью по животу, прислушиваясь к новым, пугающим и одновременно сладким ощущениям. Поначалу она, грешным делом, думала, что это просто тоска по мужу так нутро выжигает. Неделя в крепости, жаркое дыхание Стаса, его нежные, совсем не по-казачьи ласковые руки – память об этом заставляла ее вспыхивать до самых корней волос. Но теперь к желанию прибавилось иное.

В животе тянуло тяжелой, сытой истомой, а грудь покалывало так, будто кожа стала тонка и чувствительна к малейшему движению рубахи. Уже два дня Даша бегала от людей, боясь, что по лицу всё прочтут. Она нянчила свою ошеломительную догадку. Беременна? Неужели Бог смилостивился и подарил ей не только любовь, но и дитя? Она пыталась вспомнить шепотки станичных баб о том, как ребенок в первый раз о себе заявляет. В голове всплыли слова соседки: «Всякая баба знает, когда в ней жизнь затеплилась. Просто знает – и всё, без всяких примет». Теперь и Даша знала. Знала каждой жилкой.

Позади сухо клацнули копыта.

— Кого выглядываешь, Дарья? – раздался над ухом хриплый голос Князева. – Опять поляка своего? Иди в дом, нечего пыль глотать, скоро темень ляжет.

Даша не ответила. Она молча развернулась и пошла к крыльцу, чувствуя на спине его тяжелый липкий взгляд.

— Как же ты могла, а? – Князев вдруг сорвался, голос его задрожал от обиды. – Нашла за кого пойти… Страма-то какая на мою седую голову! Я же к тебе как к родной, я же для тебя в лепешку… Со мной бы в золоте купалась, как сыр в масле каталась бы!

— Молчи, Иван Лукич! – Даша обернулась. – Не могу слушать слова твои ахальные, поганые. Памятью о сыне твоем покойном прошу: замолчи!

Князев осекся, будто захлебнулся. Внутри у него всё клокотало черной бурей. Как же ловко его обвел вокруг пальца атаман Орлов! Ведь клялись друг другу, что вдвоем этого шляхтича проклятого изведут: в колодки забьют и назад в Петербург отошлют. Орлов обещал Князеву пожизненную старшину, власть, почет… Иван Лукич на всё пошел: и совесть заложил, и Дашу упрашивал поляка оговорить. И что в итоге? Пшик. После смотра полков атаман его, как зачумленного, сторонился, а потом и вовсе в поход ушел.