Книга Пан Станислав. Атаман, страница 48 – Максим Мацель

Станислав просидел в черкасской тюрьме два месяца – с того самого момента, как Болдырь и Черный привезли его в марте. Атаман был уверен, что Станислав вместе с Мартыновым роют под него. Памятуя о том, как судья отпустил «инженера» в прошлый раз, Орлов изолировал узника полностью. Прикрыться единодушным криком собранного к походу войска, чтобы выдворить этого поляка, было идеальным ходом. Орлов демонстрировал Петербургу, что не потерпит интриг за своей спиной. А если Сенат спросит за своеволие – пусть спрашивает со всей Войсковой канцелярии, чьи старшины стоят здесь же на помосте, или с Дмитрия Иловайского, младшего брата прежнего атамана, который останется в Черкасске наказным атаманом на время похода.

Орлов поднял руку с золоченой булавой. Собрание начало затихать.

— Остался последний короткий вопрос, братья казаки!

— Говори, атаман! Застоялись уже, а душа веселья просит! – выкрикнул кто-то из молодежи, за что тут же был награжден тумаком от сотенного и грозным окриком:

— Засохни, алахарь! Не лезь перёд атамана. Куда тебе веселиться? За версту сивухой несет. Уже с утра, небось, чекалдыкнул?

— Разве ж двумя каплями душу облить можно?

По полю прокатился смех, но отовсюду уже слышались нетерпеливые голоса, подгонявшие атамана. Орлов довольно прищурился.

— К нам в том году приехал поляк. Инженер, чтобы измерения на волоке произвести. Толком ничего не сделал, всё лето впустую на месте просидел. С казачкой блудодействовал. Мною был взят под караул. Из-под караула бежал к калмыкам. Зимой попался нам опять на переволоке. Мыслю я, братья казаки, в колодки его забить на три дня кряду до полудня. Пущай наберется уму-разуму. А после – в шею гнать с донской земли. Тут ему не Польша своевольничать и девок наших портить.

— Любо, атаман! В колодки сукина сына!

— В колодки его!

— Любо!

— Плетей ему ввалить, подлюке! – выкрикнул кто-то особенно громко.

Из толпы выступил дородный, богато одетый казак Ерофей Манацков. Половина его лица и волосы были опалены старым ожогом.

— Где ты рожу свою так обжег, Ерофей? – выкрикнули из рядов. – Аль в печку за пирогами совался, да поскользнулся?

Казаки загоготали, но осеклись под тяжелым взглядом атамана.

— Братцы! – Манацков сорвался на крик. – Сколько будем терпеть своевольство от чужаков на Дону? Заполонили землю нашу всяким набродом. А где порядок? Разбойник один на одном. Мне в зиму хутор спалили. Людей поубивали. Над кормилицей поглумились. Сам едва уцелел с дитем малым. Устали мы от поляков. Уж сколько раз биты они нами, а все лезут пыжом…

— Чего разошелся? – перебил его Фома Терехов. Голос старика был тихим, но его услышали все. – Послушать надобно анжинера-то. Пускай гутарит.

— А ты что, Фома, уж не за поляка ли решил вступиться? Ироды они! – Манацков зло сплюнул.

— А ты много их повидал, поляков-то? – Вперед, тяжело ступая, вышел Буда. Его громадная фигура накрыла Манацкова тенью. На шее великана вздулись вены, черные глаза смотрели в упор.

Орлов внутри себя выругался: зачем только позволил этому медведю явиться на смотр?

— Повидал. Сам их не раз воевал, – огрызнулся Манацков.

— Знаем, как ты поляков воевал, – вставил Фома Терехов. – Весь поход в суме^[30] просидел. Глянь, какое брюхо навоевал.

— Ах ты…

— Цыц, сопля синепузая! – осадил Фома Манацкова. – Пускай Буда слово скажет.