Книга Пан Станислав. Атаман, страница 45 – Максим Мацель

— Казаки подобрали в поле. На хутор отвезли и в сенях оставили. Думали, помер. А бабы заметили, что он гляделками хлопает, вой подняли и в станицу притянули.

— Вы его знаете?

— Поляк, анжинер. Волок строить приехал.

— Зимой? – удивленно воскликнул доктор. – Он, часом, не умалишенный?

— Может, и помешался в степи, – буркнул Князев в ответ.

— Доктор, он выдюжит? – тихо спросила Даша. Губы ее предательски дрогнули, а глаза наполнились влагой.

— Не думаю. Разве что чудо какое случится? Он и так уже давно помереть должен был. Странно, что рана не загноилась. Видимо, из-за холода, но я с таким не сталкивался, первый раз вижу. В нем только что один дух и остался, а плоть уже давно мертва.

— Что нам делать? Нешто смотреть только, как он отходит?

— Отчего же? Это хорошо, когда в мире и покое душа на тот свет уносится. А поляку этому свезло. Так бы и помер в степи, как собака, а теперь вот среди людей преставится. Схоронят по-людски. Ладно, – недовольно ответил доктор. – Рану зашью. А остальное… На всё воля божья. – Он перекрестился.

Спустя час доктор вышел из комнаты Стаса, обтирая руки.

— Надо же, живучий, – удивленно произнес он. – Я думал, окочурится, пока я его штопать буду.

— Нам-то что делать? – Васька Черный посмотрел на Князева.

— Ты поезжай до атамана. Всё расскажешь. Товарища своего оставь. Вдруг и впрямь выдюжит поляк. Пущай караулит, чтобы не убег часом.

Доктор искренне рассмеялся и закачал головой.

— Зря смеешься, доктор, – покривился Князев. – Энтому поляку сам черт подсобляет.

В станице Пятиизбянской потянулась череда коротких зимних дней и долгих, пустых ночей. Две недели Стас балансировал на грани. Когда озноб стихал, он замирал так надолго, что казался мертвецом. Даша буквально вытаскивала его с того света: смачивала в отваре тряпицу и терпеливо, капля за каплей, выдавливала лекарство ему в рот. Вскоре она и сама стала тенью шляхтича – исхудала, почернела лицом, в глазах поселился лихорадочный блеск. Князев поначалу пытался отогнать ее от постели больного, но, наткнувшись на гневный взгляд синих глаз, отступил. «Черт с тобой, дуреха, – ворчал он. – Выхаживай. Ему же хуже. Нет чтоб помереть, коли Господь его зовет, – не хочет поляк добром душу выпущать. Сдюжит – будет атаману с кого шкуру содрать».

В редкие часы прояснения сознания Стаса мучили не только боли, но и призраки прошлого. Шляхтич представлял себе есаула Чеботарёва. Возможно, тот, как и он сам, умирал от ран, но судьба была к нему жестока – его нашли слишком поздно. Степи было всё равно, кого поглотить: донского есаула или польского улана.

К концу второй недели произошло невероятное – в самочувствии наметился перелом. Стас впервые самостоятельно проглотил несколько ложек бульона и заговорил.

— Даша, – захрипел он. Горло, забитое мокротой, едва слушалось.

— Молчи, Станислав. После наговоришься. – Девушка принялась обмывать рану. – Как же тебя угораздило-то? Лучше б я тебя совсем не видела, чем такого. Сама чуть не померла с кручины. Почему не уехал? Я же просила. – Внезапно она закрыла лицо руками и заплакала. – Что теперь будет? Себе на погибель выжил.

Стас еле заметно улыбнулся. Боль на миг отступила, уступая место робкой радости.

— Один не уеду, – выдохнул он и закрыл глаза, проваливаясь в первый спокойный сон.