Книга Пан Станислав. Атаман, страница 22 – Максим Мацель

Она рванулась к коню и унеслась галопом. Пыль долго висела в неподвижном воздухе. Стас поднялся на пригорок, глядя ей вслед.

— Ну что, Игнат, – Стас обернулся к вышедшему из зимовника казаку, – собирай манатки. Едем в Урюпинскую.

— Поедем, Станислав. Только помни: на ярмарке нож в спину дешевле пирога стоит.

— А что, Игнат, велика ли Покровская ярмарка? – весело спросил Прошка, когда они покинули зимовье. – Слава Богу, уехали из пустоши этой. Хоть брюхи себе набьем, а то уж отощали совсем.

— Куда уж больше, Прошка. Самая большая на Дону, а может, и во всей Рассее. – Казак также заулыбался. – Люду заезжего тьма. Что ласкирь на нересте косяком идет, свободного угла не сыскать.

— Ты там бывал?

— Бывать не бывал, от товарищей наслышан, – ничуть не смутившись, ответил казак. – По-всякому хорошо, что от зимовника оторвались. Казаку на добром коне на месте сидеть не пристало.

— Будет тебе, Игнат, – покривился Прошка. – Опять про казаков заладил. Как будто вы какие особенные. Чем русский человек хуже? Я вот с нашим Станиславом и в самой польской Варшаве бывал. Там тоже люди живут. Две руки, две ноги и голова на плечах. А что за человек пан Анжей Шот! С каким почтением нас принимал! У вас, донцов, к инородцам никакого уважения нет. Выше других себя держите. Сами землю пахать не хотите – потная работа вам не в обычай.

— Разве ж я человеков презираю? Нет, Прошка. Я в них дурную мыслю презираю. Взять, к примеру, поляков. Я их тоже на веку повидал. Чего они выше всего в жизни ставят? Поляк только золото да чин в человеке видит, им и кланяется. Казак казака вперед всех ставит потому, как есть в нем уважение к духу казацкому. Ты и сам в нас только разбойничью удаль да веселье примечаешь. А ты глубже загляни. Казак за жизнь свою руками и ногами не цепляется. Ради товарища с радостью на погибель идет. Ему еще с малых лет такое в пример ставят. Потому и нет силы, что может казачество согнуть, и нет нам равных в баталиях. А богатств казак не копит. Доволен тем, что земля дает. Потому нас те же поляки и другие чужеземцы за дикарей принимают. Правда, что ли, ваше благородие? – Игнат повернулся к Стасу.

— Правда. Столько баек по Европе про казаков ходит. Чуть не кровь младенцев вы пьете.

Игнат расхохотался, обнажив крепкие зубы.

— Дурни. Это, небось, французы про нас выдумали. Робяты сказывали, они всякую мерзость в рот тащат. Жаб жрут, слизней. Тьфу, прости Господи.

— Хранцузов я и без тебя как облупленных знаю, – с важным видом заявил Прохор. – Я до службы у барина гувернеру хранцузскому прислуживал. Он много лет в Расее прожил. Считай, совсем обрусел. Правда, ничего такого, что ты, Игнат, говоришь, он не жрал. За общим столом в доме графа нашего всегда обедал. Камзол на ём русского крою, по-русски лучше нас с тобой лопочет, а всё ж повадки чужака остались. Их ничем не выкурить. Я хранцуза за версту чую, хоть лешим его выряди.

— Это все от незнания. – Казак поучительно покачал головой. – А какие знают, всё одно разуметь не могут. Как же им нас понять, коль им с малых лет талдычили, что сила в золоте иль во власти? Ты и сам, Прошка, нас побаиваешься. А где страх, там любы нет. Тебе лучшего в жизни не найти, чем только брюхо набубенить да в какой угол подальше забиться, чтобы плетей не всыпали. Так и червь живет. А казак служит. Богу, Дону и Рассее.