Книга Диверсант. Том 4, страница 117 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Свёрток — обратно, — одними губами. — Под брезент. Быстро.

Гена поднял мешковину, обернул ею скоросшиватель, затянул бечёвку и положил свёрток на дно подводы, под ящики. Сверху набросил брезент.

Шварц лежал под плащом. Я подошёл к нему и прошипел, но так, чтобы он услышал:

— Ещё одна попытка вырваться, одна попытка сделать лишнее движение — я тебе твои яйца в глотку засуну. Ты меня понял, Шварц? — я говорил на немецком, затем перешёл на шёпот. — Миша, он слышал меня?

— Слышал.

Рот, сидевший между тюков, чуть повернул голову, заметно улыбнулся мне, но промолчал.

— Тебя это тоже касается, Рот. Чем больше ты молчишь, тем дольше живёшь. Но, — я кивнул. — Молодец, что держался. Я учту это.

А затем пришло осознание… что я стоял посреди двора склада, окружённого ящиками, грузовиками, солдатами, и…

Мне повезло. А ещё я понимал, что каждый раз находился вот на такой грани! Каждый раз на мне чужая форма, каждый раз я говорю на чужом языке… и единственное, что отделяет жизнь от смерти, — это один человек, который в нужную секунду сказал нужную вещь нужным голосом.

Краузе сказал. Он помог…

Я посмотрел на него. Он стоял у облучка, бледный, с каплями пота на висках. Раненая нога подогнулась, и он опирался на Сидорова всем весом.

— Спасибо, — сказал я по-немецки, тихо.

Он не ответил. Только отвёл взгляд.

А ещё… в данный момент я стоял в «компании» врага, посреди этого двора, в чужом кителе, с чужим именем, и думал: дальше. А что мне делать дальше⁈

Я долго думал, что и как нам провернуть, чтобы выйти отсюда живыми, но идей… было чертовски мало. А ещё моим пленным нужна была помощь. Рот несколько раз ловил мой взгляд из-под брезента и показывал перебинтованную руку, мол, да, мы с вами, но нас надо было перебинтовать и обработать.

Так что следующие пять минут я высматривал санитара или медика. Поэтому мне пришлось оставить своих буквально на минуту, чтобы опросить местных и сообщить им, что нам нужна помощь.

В какой-то момент со стороны навеса появился санитар. Он нёс на плече брезентовую сумку с красным крестом, а в руке у него была жестяная коробка с перевязочным материалом. Я стоял у борта последней подводы и делал вид, что поправляю упряжь. На самом деле я смотрел, куда санитар свернёт.

И он свернул к нам.

— Кто тут ранен? — спросил он.

После этого бросил сумку на край подводы и расстегнул коробку. Бинты, марля, ампулы — всё это мелькнуло передо мной, и я машинально запомнил содержимое: три стерильных пакета, склянка с йодом, резиновый жгут.

— Обер-лейтенант Краузе, — ответил я и указал кивком на немецкого офицера, который сидел у облучка, вытянув перевязанную ногу. — У него осколочное ранение голени. И ещё один… с рукой.

Санитар первым делом подошёл и присел перед Краузе, посмотрел на него с хмурым выражением лица и задрал штанину. Тот зашипел, конечно, но не стал кричать или верещать. А вот я увидел, что под повязкой что-то набухло… к тому же она прилипла к коже. Так что, когда санитар потянул за край — Краузе дёрнулся и схватился за борт от боли.

— Тихо, тихо, — санитар говорил спокойно. — Так… ничего критичного! Рана чистая, но края ровные… Это точно осколок, а не пуля?

— Точно. Прошёл по касательной, — сухо ответил я.

— Ну, тогда, осколков я не вижу, могу лишь поменять повязку. Заживёт… заживёт, в общем.