Книга Диверсант. Том 3, страница 48 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Тарасов сидел на ящике, уперев локти в колени, и не поднимал головы.

Фрол пошевелил губами и сказал в темноту, ни к кому:

— Мосты. Он сказал — мосты.

Даша стояла у двери, обхватив себя за локти, и я знал, о чём она думает. О том, что теперь это надолго.

Она была права. Я знал, насколько надолго, и никому не собирался этого говорить.

А сам думал не про мосты.

Про одну ниточку, по которой немец гонит всё своё железо. Про рельсы, по которым в то утро, когда мы отходили от риги, длинно и тяжело прогудел паровоз.

Тогда я эту мысль отогнал. Было не до неё: надо было просто дотащить своих до леса.

Дотащил. Настало время её хорошенько обдумать…

Радио мы дослушали ночью в гумне, а разбираться сели наутро — в лесу, на временной стоянке.

Люди расселись вокруг меня на мокрой траве и поваленных стволах. Тарасов сидел на корточках и крутил в пальцах цигарку. Закуривать не стал — побоялся демаскировать позицию. Да и после самовольного похода к окопам на него всё ещё косились, и он это знал.

Зыков стоял за его спиной, скрестив руки на груди, и смотрел на Ганну и её пустую корзину так, будто заранее знал, что она скажет. Ганна расположилась рядом с Дашей. Михась — тот, кого мы оставили ниткой между лесом и деревней, — сегодня говорил за новиковские дворы. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край своего пиджака. Архип стоял за моим плечом, а Сидоров, Фрол, Петя и Чук устроились на бревне чуть поодаль.

— Ну, — начал Тарасов, глядя на меня исподлобья. — Услышали мы радио, и дальше что?

— Ну, чтобы принять решение, я вас всех и собрал.

— Стас, — Тарасов сунул цигарку за ухо. — А что тут принимать? Сталин сам всё сказал: склады, дороги, связь. Вот она, дорога, — за болотом! Дай мне пять человек и одну ночь — свернём им рельсы, пока они не опомнились. Мои люди готовы!

«Его люди. Те, которые еле-еле дышат. Ну-ну.»

Он мыслил категориями боя: удар, отход, новый удар. Больничный рейд и подрыв склада стали для него эталоном, и теперь ему хотелось повторения. Только этот темп убил бы нас быстрее немцев.

— Готовы, — Зыков даже голоса не повысил. — А уходить после удара куда? Сюда, где до Новиков верста с хвостиком? Ни базы, ни путей отхода, ни еды. Ударить — дело нехитрое. Жить после удара — вот задача. Сначала тыл, потом война.

— А лежачих я никуда не потащу. — Даша подняла голову. — Ни к рельсам, ни глубже в болота. Рыжий с гноящимся боком, боец с простреленной ногой, твоя рука, Тарасов, и трое свалившихся после переходов — вот весь мой лазарет. Костя при них один. Начнёте войну с этой стоянки — понесёте их на себе. Под облавой.

Ганна тяжело выдохнула — громко, так, что все оборвались на полуслове. Потом молча перевернула корзину. Пусто.

— Вот весь мой счёт, — сказала она. — В трёх дворах отказали. Не со зла — нет у людей. Деревня нам не склад. Начнётся стрельба — не станет и этого.

Михась дождался паузы и тоже заговорил:

— Люди боятся, — сказал он тихо. — И не немцев, а вас. Они боятся, что вы приведёте за собой облаву, что из-за вас погибнут их семьи.

Я слушал и складывал.

Тарасов считал окно для удара. Зыков — пути отхода. Даша — тех, кого нельзя трогать. Ганна — сколько деревня ещё выдержит. А Михась просто озвучил страх гражданских. И каждый по-своему был прав.