Книга Рожденный, чтобы жечь! 2, страница 108 – Дмитрий Лим, А. Никл

— Нахер надо? — искренне удивился Клеменко. — Учимся и учимся. Какой смысл лезть куда не просят?

Я, если честно, поддерживал позицию моего тирана. У нас с ним другие цели — выжить, прокачаться, вернуть мою мать и разойтись по разным углам. Где у Бори есть будущее, а я маленький и счастливый, воссоединился со совей мамой.

Антон порет чушь. Ненужную нам. Зачем нам лезть туда, куда не просят?

— Ну, почему бы и нет? — усмехнулся Антон. — Нам же все равно скучно.

Боря остановился и посмотрел на Антона с нескрываемым раздражением.

— Скучно ему, видите ли! Мне вот совсем не скучно. У меня тренировки, учеба, и вообще, личная жизнь. И я не собираюсь тратить свое время на всякую ерунду.

Антон закатил глаза.

— Да ладно тебе, Боря. Что тебе стоит? Просто немного покопаться, посмотреть, что там происходит. Может, мы даже сможем кому-нибудь помочь.

— Кому помочь? — огрызнулся Клеменко. — Этим бандитам и убийцам? Или демонам? Да пусть они сами разбираются. У меня своих проблем хватает.

Я вздохнул. Оба были по-своему правы. Антон как я понял, попросту был легкомысленным и склонным к авантюрам, ему нужна была движуха, расследования. А Боря, наоборот, предпочитал держаться подальше от неприятностей.

Боря плюхнулся на кровать рядом со мной, злобно зыркая на Антона. Тот в ответ лишь пожал плечами и вернулся к изучению телефона. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим щелканьем клавиш и тяжелым дыханием Клеменко.

Я чувствовал, как между ними нарастает напряжение. Антон, с его жаждой приключений, и Боря, стремящийся к спокойствию и порядку, — они были как два полюса одного магнита, притягивающиеся и отталкивающиеся одновременно.

— Ладно, — наконец сказал Антон, стараясь разрядить обстановку. — Давай не будем ссориться. Не хочешь узнать, что за херь вокруг творится — твоё право. Я же… короче, если у меня будут проблемы, ты же мне поможешь?

Боря не сразу ответил. Но все же коротко кивнул.

* * *

В полумраке огромного зала, освещенного лишь тусклым пламенем свечей, казалось, что тени сами обретают жизнь, танцуя на стенах и лицах собравшихся. Двадцать фигур в черных мантиях, облаченные в молчание и важность, напоминали зловещие статуи, вырезанные из ночи.

Напряжение ощущалось физически, словно густой туман, окутывающий каждого в этом мрачном собрании. В воздухе повисла тяжелая тишина, которую нарушали лишь тихие вздохи и шорох мантий, когда кто-то менял положение.

— Город становится все более… неспокойным, — произнес старейший из академиков, его голос был хриплым и слабым, как шепот ветра сквозь древние руины. — Слухи множатся, странности учащаются. И этот… одержимый… лишь вершина айсберга.

Его слова эхом отразились от каменных стен, подчеркивая серьезность момента. Лица академиков оставались непроницаемыми, но в их глазах можно было увидеть тревогу и задумчивость.

— Три дня назад его привели, — продолжил другой академик, более молодой, но с не менее суровым взглядом. — И с тех пор он молчит. Ни слова. Только… странные знаки. Рисует их кровью на стенах своей камеры. Знаки, которые никто из нас не может понять.

Он нервно поправил очки, словно пытаясь разглядеть что-то, недоступное остальным.

— Может ли это быть проявлением… чего-то большего? Чего-то, к чему мы не готовы?