Книга Одиночка. Том 8, страница 113 – Дмитрий Лим

— Пусть лучше чесотку лечу, чем позвоночник сращиваю, — буркнул я и отключил связь.

Рация захрипела, выплюнула последнее «на связи» и замолчала. Леонид Аркадьевич закрыл ноутбук, убрал его в потёртый кожаный чехол и посмотрел на меня. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта забытого материка, несло выражение, которое я уже научился читать за недели совместных мытарств. Это было «я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это очень не нравится».

— Господин, — сказал он тихо, отложив рацию. — Я поймал странный эфир. На частоте, которую Управление использовало для передачи системных обновлений. Там сейчас… пустота. Но не мёртвая. Живая. Будто кто-то дышит в телефонную трубку, которую забыли повесить.

— Может, остаточный сигнал? — я пожал плечами, хотя мой внутренний барометр уже начал стучать в затылок.

— Остаточный сигнал не пульсирует, — покачал головой Ус. — И не учащается. А этот — учащается. Как сердцебиение. И оно ускоряется.

Через двадцать минут тишины Леонид Аркадьевич принёс напиток.

— Кофе, господин, — произнёс он с таким лицом, будто предлагал мне ключи от рая. — Тёплый. Крепкий. С горьковатым привкусом, собранный по крупицам из последних запасов.

Я принял чашку. Пластик был обжигающим, а сам напиток оказался таким густым и чёрным, что, казалось, ложка могла бы стоять в нём вертикально. Первый глоток обжёг горло, пронёсся по пищеводу, как жидкий огонь, и обосновался в желудке тёплым комком, от которого по телу разлилось блаженное тепло. Этот простой, обыденный жест вернул ощущение нормальной жизни. Будто мы не в разорённой промзоне, а в уютном кафе на Невском, и за окном не корчащиеся в агонии остатки Системного наследия. Я смотрел на этот разрушенный мир: на кучи шлака, покорёженные металлические фермы, торчащие из земли, как рёбра доисторического монстра, на грязный снег, пропитанный токсичной маной, и понимал, что этот кофе — единственное, что связывает нас с прошлым. Тем прошлым, где не было Системы, Ревизоров и глобального форматирования.

— Ус, — я сделал ещё глоток, — где ты его нашёл?

— Профессиональная тайна, господин, — ответил он с лёгким поклоном. — Скажу лишь, что цена была… приемлемой.

— Приемлемой? — я прищурился. — Ты не убил никого ради этого термоса?

— Никого из наших, господин.

Я решил не копать. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответов. Особенно когда речь идёт об Усе.

Маша Романова сидела на расстеленном брезенте, постепенно приходя в себя. Её связь с Системой оборвалась. Я видел, как она пытается прислушаться к внутренним голосам, но там было пусто. Кто-то резко дёрнул за провод и выдернул его из гнезда. В голове больше не гудел чужой, холодный голос, не мелькали бесконечные потоки данных, не вспыхивали системные подсказки. Она выглядела потерянной — как человек, который годами носил слуховой аппарат, а потом его выключили, и мир вдруг стал оглушающе тихим. Не тихим в хорошем смысле. Тихим в том, неприятном, когда ты понимаешь, что тишина — это не отсутствие шума, а присутствие чего-то, что ждёт.

Она моргала, трясла головой, будто пытаясь стряхнуть невидимую паутину. Её пальцы непроизвольно дёргались, словно искали интерфейс, которого больше не было. Привыкание к свободе — процесс болезненный. Я помнил это по себе, когда Искра впервые ворвалась в мою жизнь и начала крушить привычные правила. Только у Маши всё было наоборот: она потеряла то, что делало её особенной, и теперь пыталась понять, кто она без Системы.