Книга Проклятый Врач. Том I, страница 168 – Дмитрий Лим

Ремни, которые безвольно висели по краям стола, вдруг ожили. Они не попытались меня связать. Они обвились вокруг моей левой руки, нежно, почти ласково. Как объятия.

И тогда из глубин этого чёрного, пульсирующего мозга, прямо мне в сознание, ударил голос. Не синтетический гул из белого шума. Не искажённый хрип Вики. Родной. Тёплый, с лёгкой хрипотцой, который всегда успокаивал меня после тяжёлых смен. Голос, который говорил мне: «Сынок, ты спасаешь жизни, не забывай спасать и свою».

«Ты не убьёшь отца, Саша?»

Я смотрел на мозг. На то, как он слабо светится в моих руках. Боль в теле исчезла. Исчезло всё. Был только этот голос и этот свет. И я понял, что проиграл. Мои пальцы разжались.

Знаете, в чём главная загвоздка когнитивно-поведенческой терапии? Она требует наличия хоть какого-то адекватного пациента. Ну, то есть человека, который в состоянии отличить реальность от собственных бредовых конструкций. А когда на кушетке лежит гигантский пульсирующий мозг твоего папочки, который на самом деле не папочка, а кусок ходячего проклятия… Тут, как говорится, классическая методика дает сбой.

Мои пальцы сжимали тёплую, пульсирующую плоть. Серое вещество под скользкой оболочкой вздрагивало, посылая в мою левую руку волны чужой, тошнотворной нежности. Ремни, свисающие с обсидианового стола, ласково поглаживали моё предплечье, словно успокаивая: «Тише, сынок, всё хорошо, папа рядом». Бред. Настоящий, клинический, непробиваемый бред.

Но вот что забавно. Мой мозг — тот самый, что три года оплакивал мёртвого отца, — вдруг включил режим хирургического анализа. Холодный, циничный, въедливый. Тот самый, который позволяет мне резать людей, не падая в обморок.

Десять лет. Мы не общались десять лет. До его смерти. Я ушел из дома, когда мне было двадцать. Хлопнул дверью, пожелал ему провалиться в аду вместе с его домашним тиранством, и исчез. Три года назад мне позвонили из морга. Инсульт. Одинокая конура на окраине. Ни друзей, ни родных, кроме меня. Я организовал похороны, стоял у гроба с каменным лицом, даже не уронив слезинки. И жил с этим дальше. С лёгким, но въедливым чувством вины, которое грызло меня изнутри, как медленная, хроническая язва.

И сейчас, примечательно, что именно эту язву проклятие решило разодрать до артерий.

— Ловко, — хрипло сказал я, глядя на пульсирующую кору. Мой голос в этой кромешной тьме звучал жалко, но твёрдо. — Очень, очень ловко. Психологический некроз в чистом виде. Пока моя левая рука покрывается чёрной пакостью, моя психика должна сгнить изнутри. Отличный план. Двухконтурная атака.

Голос в голове — тёплый, родной, с той самой хрипотцой, от которой мне когда-то хотелось сбежать на край света — снова зашептал: «Саша… ты бросил меня. Я гнил заживо, а ты делал карьеру. Ты даже не пришёл на мой зов…»

— Отстань, — я крепче сжал мозг. Пальцы вязли в тканях. — Ты не он. Мой отец помер! Сдох, потому что пил, как свинья, и считал, что весь мир ему должен. А ты… ты просто дешёвая галлюцинация. Порождение моего подсознания.

Масса подо мной вздрогнула. Обсидиановый стол издал низкий, утробный гул. Моя вина — это топливо. Моё раскаяние — это кислород для этого чудовища. Чем больше я буду оправдываться, тем крепче оно меня сожрёт.