Книга Проклятый Врач. Том II, страница 85 – Дмитрий Лим

— Мама, — я хрипло позвал, пытаясь привлечь её внимание. Дренаж в груди жалобно свистнул, когда я слегка пошевелился. — Мама, послушай меня. Ты когда вышла из дома?

Она не слышала. Она закрывала лицо руками, размазывая слёзы по морщинистым щекам.

— Я испугалась, Сашенька. Я так испугалась. Он был как живой. Только рука… — она вдруг замолчала, и в её глазах мелькнул животный ужас. — У него была чёрная рука. Как обугленная. Он прятал её за спиной. Но я видела. Я видела, Саша!

Мой собственный пульс, до этого неровно стучащий в груди, вдруг сорвался на бешеный ритм. Боль прострелила левый желудочек — опухоль отозвалась на выброс адреналина. Чёрная рука. Молодой отец. НИИ «Вектор-7».

— Лиза, — я повернул голову к медсестре, — ввели ей седативное?

— Ещё нет, не давала, ты же говорил…

— Ставь реланиум. Немедленно. И выйди. Останься за дверью.

Лиза кивнула. Её руки двигались с отточенной точностью: шприц, игла, венозный доступ. Мать обмякла, уронив голову на грудь, её всхлипы стали тише, превратились в бормотание, а потом и вовсе сошли на нет. Лиза молча вывела её из палаты, оставив меня наедине с аппаратами, болью и внезапно рухнувшим осознанием.

Чёрная рука. Отец был первым носителем. Инженер, работавший с аномальными материалами. Он запечатал четвёртый сектор. И умер. Умер от инфаркта, как мне сказали. Я был на третьем курсе меда, когда мне позвонила мать и сказала, что отца увезли в больницу. Он скончался по дороге. Обычный инфаркт миокарда. Так было написано в заключении патологоанатома. Я видел это заключение своими глазами. Я был студентом, но уже тогда интересовался судебной медициной. Я заглянул в морг, чтобы проститься. И вот тут начиналось слепое пятно.

Я всегда думал, что помню лицо отца в гробу. Спокойное, восковое, с закрытыми глазами. Но сейчас, когда слова матери выбили клинья из моего сознания, память начала трещать по швам. Я закрыл глаза. Мой мозг, усиленный Системой, мгновенно откликнулся на попытку прорваться сквозь блокаду.

Система внутри черепа мерцала, как неисправный монитор, выдавая полосы белого шума. Я сосредоточился, пытаясь очистить канал.

«ЗАПРОС НА ДОСТУП К АРХИВНЫМ ДАННЫМ НОСИТЕЛЯ… ШШШ… ОБНАРУЖЕНА КОГНИТИВНАЯ БЛОКИРОВКА. ТРАВМАТИЧЕСКИЙ ОПЫТ. МОЗГ ЗАБЛОКИРОВАЛ ВОСПОМИНАНИЕ ДЛЯ ЗАЩИТЫ ПСИХИКИ.»

— Разблокируй, — мысленно приказал я. — Чёрт тебя побери, открой этот файл. Я хочу знать правду.

«ВНИМАНИЕ. РИСК ПСИХОТИЧЕСКОГО СРЫВА: 40%. ВНИМАНИЕ, РИСК ОСТРОЙ КАТАТОНИИ…»

— Открой!

Боль ударила по вискам, как пуля. Я зашипел, вцепляясь здоровой рукой в простыню. Перед глазами поплыли красные пятна, а потом картинка резко сфокусировалась. Я снова был двадцатилетним студентом.

Морг. Холодный, кафельный, пахнущий формалином и гнилой капустой из больничной столовой, расположенной этажом выше. Меня впустил знакомый санитар, пожилой дядя Гена, сочувственно хлопнув по плечу. «Иди, Серёгин сын, посмотри в последний раз. Только недолго».

Я подошёл к столу, где лежал отец под мутной простынёй. Я уже знал, что у него инфаркт. Я был готов увидеть мертвенно-бледное лицо, закрытые глаза. Я откинул простыню. И закричал.

Лицо было отёчное, синюшное, с запёкшейся пеной в уголках губ. Но моя рука, моя правая, тогда ещё живая, человеческая рука студента, потянулась к его левому плечу. Простыня сползла ниже. Левая рука отца… она не была бледной. Она была чёрной. Абсолютно, космически чёрной, поглощающей свет. Текстура была гладкой, как обсидиан, а под кожей пульсировали тёмные, фиолетовые вены. Точно такие же, как у меня сейчас.