Книга Проклятый Врач. Том II, страница 88 – Дмитрий Лим

Это был один из тех трупов, которые невозможно идентифицировать визуально. Полное разрушение мягких тканей лица. И всё же Система упрямо твердила: «ПАТТЕРН „ОТЕЦ“».

Но почему кислота? Кто-то пытался скрыть личность покойного. Сжечь лицо, стереть отпечатки, удалить зубы — классика криминальной судебной медицины. Но здесь, в закрытом морге клиники, под охраной Морозова?

Я наклонился ближе, изучая тело. Левая рука трупа была спрятана под телом. Я потянулся каменной рукой, тяжёлой, как кувалда, и перевернул безжизненное плечо.

И тогда я увидел.

Левая рука покойного была чёрной. Не обугленной кислотой. Чёрной от аномальной ткани. Обсидиановой, гладкой, с пульсирующими тёмными венами. Она была точно такой же, как моя. Точно такой же, как у отца в моём забытом воспоминании.

— Боже мой… — вырвалось у Лизы. Она стояла рядом, бледная, как стена, фонарь в её руке нервно дрожал. — Саша, это… это твой отец?

— Не знаю, — прохрипел я, разглядывая обгоревшую ткань. — Лицо уничтожено. Но аномалия на руке идентична. Система говорит, что это он.

— Но почему кислота? Зачем уничтожать лицо?

Я не ответил. Мой мозг работал на пределе, пытаясь сложить пазл, в котором половина деталей была сожжена. Мать увидела отца дома. Он был молодым. А здесь лежит труп с уничтоженным лицом. Описание матери не совпадало с тем, что я видел перед собой.

И вдруг меня пронзило жуткое озарение. Мозг заблокировал не только воспоминание о чёрной руке в студенчестве. Мозг заблокировал всю правду о наследственности.

Я вспомнил слова матери: «Он был молодым и здоровым».

Если аномалия способна омолаживать ткани, как это было с Козловым и Дмитрием Борисовичем, если проклятая матрица переписывает биологический возраст носителя… значит, отец не просто вернулся. Он вернулся в том возрасте, в котором его прокляли. А труп на столе — это лишь оболочка. Тело, которое носитель сбросил, как змея сбрасывает кожу.

Или это был другой носитель. Тот, кто украл генетический код моего отца.

— Лиза, — я повернулся к ней, и мой голос прозвучал хрипло и отстранённо, как голос диктора, зачитывающего отчёт о катастрофе. — Мне нужен скальпель. И контейнер для биопсии.

— Саша, ты не можешь…

— Могу. И буду. Достань скальпель.

Она молча открыла стерильный пакет. Руки у неё тряслись, но она подала мне рукоятку так, как подавала в операционной. Я взял скальпель правой рукой. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

Я присмотрелся к обгоревшей коже на груди трупа. Кислота разъела верхние слои, но глубже ткань выглядела странной. Не было обычного трупного окоченения. Мышцы были мягкими, податливыми, словно тело умерло совсем недавно. И в то же время от него исходило слабое, едва уловимое аномальное свечение.

Я сделал надрез на неповреждённом участке кожи живота, чуть ниже рёбер. Лезвие вошло легко, без обычного сопротивления мёртвой плоти. Крови не было. Сосуды были пусты.

— Система, — мысленно приказал я, — бери образец ткани и крови из костного мозга. Проведи ДНК-анализ. Сравни с базой.

Я опустил лезвие глубже, выскабливая кусочек мышцы. Лиза держала контейнер, готовая принять образец.

«ОБРАЗЕЦ ПРИНЯТ. АНАЛИЗ…» — Система замолчала.

В этот момент труп дрогнул.

Лиза вскрикнула, выронив контейнер. Он со звоном ударился о кафельный пол, покатившись под стол. Я замер, скальпель застрял в плоти.