Книга Проклятый Врач. Том II, страница 7 – Дмитрий Лим

Система пискнула в последний раз:

ДОСТУП К РЕЗЕРВУ АНОМАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ: 5%

ИНИЦИАЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ…

В этот момент я почувствовал не движение — я почувствовал пробуждение. Тончайшую вибрацию в кончиках пальцев, которую раньше принимал за фантомную боль. А потом безымянный палец на левой руке — на той самой мёртвой, проклятой руке, которая не должна была слушаться человеческих команд — внезапно согнулся. Медленно, с хрустом, словно кто-то дёргал за невидимые ниточки. Или словно ткань, спавшая годами, наконец-то вспомнила, как быть живой.

Он согнулся. И я понял, что игра только начинается.

Но вместе с этим движением пришла и другая волна — не надежда, а ледяная, отрезвляющая реальность. Пять процентов. Это ничто. Этого хватит на один жест, на одну искру, но не на операцию, не на то, чтобы переписать законы биологии. Мне нужно больше. Мне нужен доступ к резерву. А единственный источник этой энергии лежал сейчас на тумбочке, плавя свинец и глядя на меня своим тусклым, мертвенным светом.

Я перевёл взгляд на контейнер. Он пульсировал в такт моему пульсу. Или это мой пульс подстраивался под него? В висках снова застучало, но теперь это был не просто шум — это был ритм, который я начинал различать. И в этом ритме я услышал то, чего не слышал раньше: шёпот. Тихий, вкрадчивый, похожий на шёлест сухих листьев. Он не был в комнате. Он был внутри моей головы.

«Ты знаешь, что нужно сделать», — прошептал голос, и я не мог сказать, был ли это голос системы, осколка или моего собственного безумия.

— Нет, — снова сказал я, но на этот раз в моём голосе не было отказа. В нём была решимость. — Не так. Не ценой себя.

Я попытался сесть. Правая рука дрожала, но держала. Простыня сползла, обнажив бледную, исхудавшую грудь, покрытую сетью проводов и датчиков. Монитор снова взвыл, предупреждая о критическом изменении положения тела. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от холода, а от того, что я впервые за долгое время попытался взять контроль над собственным телом.

Получилось лишь приподняться на локте. Этого было мало. Этого было ничтожно мало. Но это было начало.

Ночь в реанимации — это отдельный вид искусства. Днём здесь кипит жизнь: визжат аппараты, бегают сёстры, а врачи рвут на себе волосы из‑за нехватки коек. Но ночью клиника превращается в тихого, пульсирующего монстра. Гудение холодильников, мерный писк мониторов, приглушённые стоны тех, кому не повезло остаться в сознании. И этот запах — гнилые груши, йод и отчаяние.

Я лежал, уставившись в потолок, и пытался убедить себя, что приподняться на локте — уже прорыв. Пять процентов аномальной энергии. Палец на мёртвой руке согнулся. Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова возомнить себя богом хирургии. Хотя какой я, к чёрту, бог? Калека с бледной немочью ниже пояса и личным ядерным реактором на тумбочке.

Свинцовый контейнер продолжал пульсировать. Тусклый, нездешний свет просачивался сквозь деформированную крышку, рисуя на стене уродливые тени. Этот свет действовал на нервы. Он напоминал о том, что я отказался от силы, выбрал человечность — и теперь расплачиваюсь полной потерей мобильности.

Дверь в палату скрипнула. Я резко закрыл глаза, делая вид, что сплю. Шаги были слишком лёгкими для Лёхи и слишком уверенными для интерна Паши.