Книга Проклятый Врач. Том II, страница 41 – Дмитрий Лим

Я знал, что отец работал инженером в каком‑то НИИ, когда я был маленьким. Он часто пропадал, приходил поздно, пах машинным маслом и странным, кислым озоном. А потом он умер. Сердечный приступ, так мне сказали. Мне было девять. Я помнил похороны, помнил мать, которая плакала навзрыд, помнил холодный гранит памятника. Но я не помнил, где именно он работал. Мать никогда не говорила, а я никогда не спрашивал — боль была слишком старой, чтобы её тревожить.

Но Система решила иначе. Она вдруг выделила ту строчку красным и выдала уведомление:

'ОБНАРУЖЕНО СОВПАДЕНИЕ В ПОДАВЛЕННЫХ МЕМУАРАХ НОСИТЕЛЯ.

ЗАПУСК ПРОТОКОЛА КОГНИТИВНОЙ РЕАБИЛИТАЦИИ? [ДА/НЕТ]'

Какого чёрта? Какая ещё когнитивная реабилитация? Я хотел нажать «нет», но палец дрогнул. Подавленные мемуары? Я ничего не подавлял. Я просто… забыл. Разве так не бывает — просто выкидываешь из головы то, что причиняет боль?

— Да, — прошептал я.

Мир вокруг исчез.

Я стоял в коридоре — старом, панельном, с крашеными зелёной масляной краской стенами. Пахло табаком, сгоревшей изоляцией и чем‑то сладковатым. Мне было девять. Я смотрел снизу вверх на отца. Он был в спецовке, усталый, с щетиной на щеках, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Серёжа, ты же обещал! — голос матери, полный отчаяния. — Тебя перевели в безопасный отдел! Зачем ты туда ходишь?

— Маша, там прорыв, — отец говорил тихо, но в голосе была сталь. — Они не справятся без меня. Я должен запечатать четвёртый сектор. Если эта дрянь вырвется…

— А мы? А Саша? — она схватила его за руку. — Ты думаешь о нас?

Отец посмотрел на меня. Его глаза были полны такой тоски, что мне стало холодно.

— Я делаю это ради вас. Там… там такая энергия, Маша. Она может менять реальность. Если мы её освоим, Саша никогда не будет болеть. Никогда.

Он поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл. Дверь хлопнула. И всё. Больше я его не видел. Воспоминание дёрнулось, пошло рябью, словно плёнка в старом проекторе, и я снова оказался в своей палате — в инвалидном кресле, с бешено колотящимся сердцем.

Четвёртый сектор. Пятый осколок. Система подтвердила это почти мгновенно, выкинув передо мной объёмную карту:

«ЛОКАЦИЯ: НИИ 'ВЕКТОР‑7», СЕКТОР 4.

ОБНАРУЖЕНА СИГНАТУРА: ОСКОЛОК_05.

СТАТУС: АКТИВЕН, ИЗОЛИРОВАН.

СОВПАДЕНИЕ С ГЕНОКОДОМ НОСИТЕЛЯ: 98 %'

Пятый осколок. Мой отец запечатал его там. И умер, вероятно, именно из‑за этого. А теперь Козлов раскопал эту могилу и начал таскать оттуда кости.

Я должен был идти. Это больше не было просто игрой на выживание. Это было наследием. Моим, чёрт бы его побрал, наследием. Но как я пойду? Ноги были словно мешки с картошкой — тяжёлые, чужие, не мои.

— Лёха, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, как наждак по стеклу. — Сколько времени до утра?

— Четыре часа, — Лёха посмотрел на часы. — Саша, ты чего такой бледный? Тебе кислородную маску вызвать?

— Нет. Мне нужно в подвалы «Вектора‑7». Сегодня.

Лёха подавился воздухом. Он уставился на меня, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши без парашюта.

— Ты спятил. Абсолютно спятил. Как ты туда поедешь? На коляске? По лестницам? По битому стеклу? Тебя же там любая крыса съест! И вообще, ты же не ходишь!

— Я буду ходить, — сказал я. И сам не поверил своим словам.

Дверь в палату тихо скрипнула. На пороге стояла Света. В руках у неё был поднос с ромашковым чаем и тарелочка с пирожками. Глаза были красными от недосыпа, а на щеках играл нездоровый румянец.