Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 48 – Халлгримур Хельгасон

В сущности, для Геста и Лауси, да и для Грандвёр тоже, это было облегчением: здесь их хорошо кормили, пока датчане трудились – вызволяли автомобиль из хижины, а ее саму отстраивали заново. Целых десять дней наши герои наслаждались великолепной рисовой кашей на завтрак, обед и ужин, ведь с кончины Сньоулёйг жители Прибрежного питались как попало: конечно, Сельмина обладала многими достоинствами, но в кладовой и кухне от нее проку было как от лошади при устройстве клумбы.

У нее не только все выходило невкусным (например, когда она пекла очажный хлеб, он у нее вечно подгорал, да и сама она обжигалась), – она еще половину приготовленного сама сжирала. Она и была та самая кухарка, которая подает на стол, набив рот, и порой у нее по подбородку стекала ржаная каша, хотя в аске ничего не было, кроме сушеной рыбы да нутряного жира. То есть домочадцы часто ощущали запах ржаной каши, хотя в бадстове она и не появлялась. На хуторе явно поселилась обжора: Гесту приходилось постоянно пополнять запасы, и под Пасху вся мука вдруг закончилась; ему пришлось влезть в долги к купцу Тони, и это было ему не по нутру.

Впрочем, на Сельмине это обжорство никак не сказывалось. Хотя она была сложения крепкого, на ней не было ни складочки жира. Это видела вся семья по вечерам, потому что Сельмина, ложась спать, раздевалась догола при всех еще до того, как задували огни, и, очевидно, старалась, чтоб все ее прелести заметили мужчины. Лицо у нее было не лишено симпатичности – но кожа на нем грубая и нечистая, а ее волосы – топорщащаяся, кишащая вшами копна, в которой заблудилась бы любая расческа. Так что внешний вид девушки был весьма непривлекательным, но тело, таившееся под тряпками, было белоснежным и по-девически округлым и способным свести с ума наидостойнейших мужчин.

Гест обычно отводил взгляд от этих ежевечерних представлений, он для них уже слишком много девушек перевидал, а старик Лауси, судя по всему, уже не интересовался женскими чарами, если только они не были зарифмованы; но уж если на хутор заносило гостя, то воздух в доме буквально загустевал от вожделения. Дважды приходилось Гесту выволакивать мужчин из постели Сельмины и Ольгейра и объяснять при этом: девушка еще даже не конфирмовалась, а мальчик может и проснуться – мол, мужики, вы вообще соображаете?

— Она пускает в оборот что может, – бормотал Лауси, когда отец-и-сын-по-жизни обсуждали это, сидя у дома.

— Да уж, повезло нам со стряпухой, – плакался Гест. – Она целую тучу вшей принесла: и головные вши, и платяные, и чесоточные, и лобковые.

— Лобковые? А ты откуда знаешь?

— От врача Гвюдмюнда.

Лауси повернулся и посмотрел на Геста, а тот пояснил:

— Он велел мне ее оберегать как следует, особенно от гонореи, эта зараза у каждого второго норвега.

— Гонорея?

— Ну, это когда течет… Это очень вредно. Я просто хочу позаботиться о ней.

— Ну, и о самом себе заодно?

— Что?

— Да, я тут слыхал, ты уже по бабам пошел и до самого Возвышенного добрался?

— А кто это сказал?

— Никто. Но тогда в сочельник было прямо видно, кто там с кем был.

— Это уже ни в какие ворота, – ответил Гест, помотав головой. – Я просто за девчонку переживаю, за Сельмину, это ж надо быть такой неряхой! А может, она и свой ночной горшок держит в кухне и полощется в нем при готовке, а еще вот вчера… Ты видел: когда она пришла из Морской хижины, у нее волосы были намазаны керосином? Она же с придурью.