Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 209 – Халлгримур Хельгасон

Гест и его друзья высыпали за ними на улицу, склонились над стариком, стали громко разговаривать с ним, хлестать его по щекам, принесли воды. Через несколько мгновений престарелый поэт пришел в себя и сказал: «Извольте полюбоваться на оборот этой дощечки!» Они так и сделали – вся поверхность была испещрена бледным сложным узором, – но что в нем такого особенного? «Читайте!» – велел Лауси. Читать? Это буквы? Они всмотрелись в угол вверху, и в шесть пар глаз друзьям удалось выудить из этого узора одно предложение, но в высшей степени причудливое:

— «Китель Пле… плескался… выл сеном… бьет и волочит ноги…»

Лауси, сидевший на земле, усмехнулся и покачал головой, его взлохмаченные патлы кустились вокруг блестящей дубленой лысины, усеянные былинками и сеном, глаза под сенью глазниц были влажны от слез:

— «Кетиль Плосконосый был сыном Бьёрна Воловьей Ноги»! Узнаете строчку?

От юношей 1914 года древнее наследие было столь же далеко, как и от современной молодежи, и они растерялись.

— Первая фраза в «Саге о людях из Лососьей долины»!

— Лососьей долины?

— Самой красивой из саг об исландцах!

Старик коротко хохотнул себе под нос, но затем вокруг его глаз заморщинилась грусть по поводу того, что он оказался одинок в своем веселье. Воистину, горько, коль шутка твоя непонятой затихает.

— Это форзац пергаментного манускрипта, видимо, очень старинного, еще дореформационного^[128].

— А что такое «форзац»?

— Самая первая страница в книге или рукописи, которую загадить не жалко. М-да, загадить… – повторил он, снова усмехнувшись самому себе. – Ведь кто знает, может, все эти сагописцы в хлеву работали! Но обычно форзац с обеих сторон чистый, а тут… ну-ка, посмотрим! – и он протянул руку. – Да, смотрите-ка: вот с этой стороны страница пустая, и как раз сюда наша старушка и оправлялась. Как же… ох! Она все эти годы буквально лежала на «Саге о людях из Лососьей долины»!

Они вернулись в дом и рассказали все Грандвёр, и спросили, откуда у нее столь благородная туалетная дощечка.

— А она у меня уже много лет. Насколько я помню, я ее нашла в сарае в Крайних долинах и пользовалась ею, когда меня понос мучил. А куда ее дели? Мне ее вернут?

— Лауси говорит, на ней начало «Саги о людях из Лососьей долины», первая глава и немножко из второй, – ответил Гест.

— Это одна из лучших саг об исландцах! – поддержал его Скафти.

Тут на миг воцарилось дощатое молчание, нарушаемое лишь скрипами в доме.

— Да, это хорошая книга, я это сама чувствовала.

Снаружи дома, на нижней ступеньке крыльца, сидел Лауси, морщился от яркого солнца, проводил пальцем по лбу и глазам с легким мозольным шорохом, слышным лишь ему одному, и вытряхивал из волос труху. А в его мозгу тем временем вызревали новые шутки, новые строки, которых все равно никто не поймет, а значит, и произносить их нет смысла: «У всех свои способы что-то добавить к написанному», и «Удивительно, что такой пожилой женщине на древности насрать».

Гест вышел на крыльцо и собрался за компанию с Лауси поахать насчет того, что старуха смела подкладывать такое сокровище себе под зад, – как увидел, что из Прибрежного через Озерный тун бежит хмурый мальчик и держит пожелтевший лист. Геста бросило в жар, он выскочил на улицу навстречу мальчику, а тот отдал лист ему и сказал, что нашел его в кровати. Гест поднес листок к свету: тот был холодный, побуревший, подгнивший, весь в полосках от досок кровати, дряблый, как кожа. Что на нем когда-то было написано, уже не поддавалось прочтению, единственное, что можно было разобрать, – подпись «Сигюрлаус Фридрикссон» в правом нижнем углу страницы, словно автограф живописца на картине. Эйрик, подделывая подпись, так расстарался, что чернила крепко въелись в бумагу.