Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 2 – Халлгримур Хельгасон

— А воть и день пйишель!

Он – как само небо: один глазок горит, другой выключен; очевидно, они называются «солнце» и «месяц»: первое, как уже сказано, только что взошло в этом доме, а второй как будто прищурен.

— А воть и день пйишель!

Малютке три года, он одет в шерстяную фуфайку желто-мочевого оттенка и рваные штанишки – и он возвещает обитателям бадстовы^[2] о наступлении нового дня. Он видит его в заплаканном сером полусвете над кровлей. Ему снова удалось проспать до самого рассвета. Да, даже ребенку известно, что путина закончилась и теперь люди хотят спать, пока темно. А сейчас темнота как раз тает. Бок о бок с Ольгейром просыпается Гест – но отгоняет малыша взмахом голой руки над своим одеялом, набитым сеном; его лицо утратило былую пухлость, осунулось, и брови стали более угрюмые – им стукнуло восемнадцать зим. Одноглазик просыпается быстро, он полон энергии, ему хочется разбудить всех и разговаривать.

— Гетт! День настай. Каяблики пйиплыйи!

— Да, я знаю, ты лучше с папой своим поговори, – отвечает Гест и переворачивается на другой бок, спиной к малышу, и в его голосе нет ничего подкупающего.

Через проход похрапывает Сньоулька – одна в кровати. А подальше от входа в бадстову лежат старики: Лауси в кровати со стороны Геста, и Грандвёр в ряду напротив хозяина. Между ними в окне в деревянном фасаде открывался вид на Сегюльфьорд. Поскольку берега оттуда видно не было, одна вода, то бадстова слегка напоминала корабль, особенно во время северного шторма, как сейчас – корабль, выплывающий на полном ходу из фьорда. Как часто Гест представлял себе, что они держат путь в открытое море, в неизвестность, может, в неведомые страны, и за время плавания добрая половина экипажа непременно вывалится за борт. Ведь, несмотря на значительные улучшения во всех областях, Гесту порядком надоело куковать в одной дерновой лачужке с этими людьми – которые были ему не родня и так и не стали родней с того дня, когда приняли его к себе – двенадцатилетнего, сердитого из-за внезапного падения из деревянного мира в мир земляночный, – однако при этом зависели от него во всем, что касалось жизни и пропитания.

— Папа, папа! – звал малыш через боковину кровати, – и в конце концов папа подошел: присеменил на четырех ногах, резвый до прыгучести, виляющий хвостом. Ведь папой Ольгейр называл пса универсальной норвежской породы, со светлой бородкой: в темноте лишь сверкали его глаза да поблескивал нос, холодный и мокрый, который он просунул за переборку. Малыш нажал на нос указательным пальцем: гладить животное он еще не научился.

— Папа, папа, носик гладкий! Полезай ко мне в кьоватку! – пропел одноглазик Ольгейр.

— Нет! Нельзя ему в кровать! – возразил Гест, отталкивая пса. – Этот черт весь вшивый. И блох у него немерено!

— Но он мне папа!

— Нет, ты же не четвероногий с хвостом?

— Зато я одногйязый!

Этот факт всегда был способен растрогать Геста, и он притянул ребенка к себе, и обнял, и дул на шейку, пока не заставил его рассмеяться. Без мальчугана этот хутор давно бы уже канул; его единственный глазик был солнышком, которое освещало души в бадстове. Гест стал понимать замшелую старую пословицу, которую порой произносила Сньоулька: «Грустен дом без детей». Ее собственная жизнь долго проходила во мраке, ведь при сходе лавины в конце первого тома она потеряла своих двоих крошек, а также собственную мать; эта лавина снесла их старый хутор и выкинула их сюда, на Косу. Много месяцев в ее глазах светилась бессмысленность бытия.