Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 172 – Халлгримур Хельгасон

Аксель Мольдрик, профессор скандинавской филологии в Копенгагенском университете, упрекал Ауртни в недостатке «современных методов»: у него, мол, все перемешано, и зарубежные псалмы, и латинские церковные песнопения, и датские, и немецкие народные песни, и материал, который вроде как надо считать «исландским». Однако профессор сильно сомневался, что все эти напевы можно называть подлинно народными. «Не нужно обольщаться, будто крошечный народец, подобный исландскому, мог породить такое невообразимое количество песен, хотя, разумеется, благодаря этому изданию кое-что было спасено от забвения: я обнаружил там немалое число «народных вис» за авторством самого датчанина Лауба!^[108]» Мольдрик не жалел упреков для «Исландского литературного общества» и фонда «Карлсберг» за то, что они издали такую писанину. «Можно подумать, будто пасторы в Исландии не следят за развитием науки даже в соседних странах, не говоря уже о более широком масштабе. Издание напоминает книгу столетней давности, и его с полным правом можно назвать работой неумехи».

«Неумехи». Преподобный Ауртни поднялся, перенес это слово через угол стола к окну; при этом его голова слегка подрагивала, и он приглаживал усы правой рукой.

Он так сосредоточенно всматривался в белесый густой туман, что начал видеть сквозь него, увидел горы, опоясывающие фьорд, превращавшие его именно во фьорд, а не во что-то иное, заслонявшие обзор, дававшие укрытие, стоявшие между ним и миром.

Он был не первый, кто стоял вот так – исландец у окна, раненный критикой, высококультурной картечью, – и не последний.

Он призвал горы к себе на защиту, сейчас они служили ему и убежищем, и оправданием. Разумеется, это было, в общем-то, правдой, разумеется, он никакой не научный работник и университетской должности не занимает, он исландец девятнадцатого века и у него тысяча других обязанностей. В этой маленькой стране никому нельзя сосредоточиться на чем-то одном, здесь все вынуждены быть мастерами на все руки, потому что здесь были в один день селедка, в другой лавина, в третий крестины, в четвертый заседание в правлении хреппа. А в пятый – торжественное собрание по случаю подведения под крышу первого дома на проектируемой главной улице, ведущей вниз по Косе, и пастору пришлось одновременно вручить домовладельцу утвержденный правлением хреппа план, выписать окончательный счет за покупку земли, произнести торжественную речь, сочинить в честь домовладельца песню (об этом тот попросил сам и даже заплатил), и последнее по списку, но не последнее по значению – придумать для улицы название.

На последнее у него времени не хватило, ему помешали дети, и он решил, что придумает подходящее название, пока будет спускаться с горы – если, конечно, Вигдис по дороге не будет много болтать. Она должна была исполнить его песню. «Вдали от мира фьорд родной, / и стали горы здесь стеной». (Да, действительно, в первой строке звукопись хромает, но переделать ее ему не удалось – некогда было!)

Супруга, как ей и подобает, молчала, но зато на склоне горы над Хреппоправительским домом пасторская чета столкнулась со своим приятелем Хавстейном и рыже-веснушчатым предпринимателем-норвежцем, одним из вновь прибывших, и хреппоправитель рассказывал ему историю Морекамня и про то, как стурарташно он по нему горюет. Они задержали пастора с супругой рассказами о родине норвежца-капитана, Олесунне, и разглагольствованиями о великой загадке: почему селедка ушла. Наконец преподобному Ауртни удалось намекнуть хреппоправителю, что он спешит на собрание, и засим его отпустили. (Хавстейн вообще-то тоже должен был туда прийти, но сначала решил переодеться в более хорошие брюки.) Но пастор был нетерпелив и решил побежать впереди жены по воображаемой главной улице (которая пока что была лишь стежкой, усеянной лужами) к украшенному флагами дому, в котором, насколько он видел, его уже заждались. Торопясь вниз по склону, он признал себя побежденным и решил: пусть улица зовется просто Главная, как в Фагюрэйри Главный переулок.