Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 106 – Халлгримур Хельгасон

И он по-прежнему всматривался вдаль, силясь углядеть в этом столпотворении малорослого колченогого хреппоправителя, словно одинокого сотрудника Красного Креста посреди битвы при Ватерлоо, но ему это не удалось. Зато на склоне вдруг показались десять бредущих в гору норвежцев с десятью раскрасневшимися, как цветы, исландскими фермерскими дочками в длинных юбках, словно из какого-нибудь альпийского мюзикла будущих времен. Они перекрикивались, пересмеивались, но поздоровались с господами, вежливо посмеиваясь: «god kveld!»^[69] – а потом пошли дальше мимо хлева, явно направляясь в Сугробнокосскую впадину.

Одно лицо было сислюманну знакомо: бывшая работница его приятеля, крупного фермера из Эйрарфьордского округа, – и он покраснел как рак. Молодежь буквально в лицо ему тыкала своим жизнелюбием! Да еще и с иностранцами! Пленительные исландские сельские девушки – с грубыми оборванными иностранцами. Они превратились в заправских потаскух-селедочниц!

— Боже мой! И вы даже не пытаетесь остановить это непотребство, эту… распущенность! – сказал он, повернувшись к пастору. – Творится такое бесчестье, а вы просто стоите и спокойно смотрите! Вы же пастор!

— Днем мы можем наставлять людей, но трудно уследить, чем они занимаются по ночам.

— Да? А разве грех – не основная сфера занятий для священнослужителей?

— Христос смог накормить тысячи, но сомневаюсь, чтоб он был способен стольких же уложить в кровать, – ответил преподобный Ауртни, указав рукой в сторону, где происходила попойка, чтоб подчеркнуть, о каком множестве людей речь.

Гвюдвард строго посмотрел на него и промолчал. Чтоб Христос да укладывал людей в постель? И, чего доброго, одежду с них снимал? Что этот пастор вообще ляпнул! В конце концов, он решил закрыть на это глаза и произнес лишь:

— Вы… это… они тут у вас под окнами шатаются буквально в одних подштанниках!

— Я бы не сказал… а если что, всегда можно отвернуться!

Гвюдвард повернул голову и сосредоточенно посмотрел на пастора.

— Отвернуться?

— Да. Иногда приходится так делать. К счастью, дети в это время обычно уже спят.

Сислюманн лишился дара речи. Пастор попытался получше объяснить:

— До Впадины дотерпеть могут не все. А штаны по дороге сами норовят сняться.

Преподобный Ауртни сам себе удивлялся. Он никогда не позволял себе юмор ниже пояса – а тут вдруг принялся рассказывать сальности. Высокомерие чиновника буквально провоцировало его на такие ответы, ведь человек никогда не бывает полностью сам собой, он – наполовину свой собеседник.

— Потаскушки, – наконец пророкотал Больман, сплевывая в зелень травы чем-то бурым. – Одно слово, потаскухи распроклятые, вот они кто!

А сислюманн скрестил руки и потупил глаза, после чего произнес слегка дрожащим голосом:

— Вы с этим миритесь, покуда на этом наживаетесь!

Преподобный Ауртни вздрогнул: не ожидал он таких слов из уст сислюманна. Кто угодно другой мог и имел право так говорить – но услышать такое от представителя власти было одновременно шокирующим и обидным. Нельзя было отрицать, что от вторжения норвежцев пастор получал неплохой доход, он каждое лето сдавал сельдепромышленникам в аренду участки из церковных земель, – с каждым годом все больше. Правда, два года назад Альтинг изменил церковные законы, и все церковные земли стали считаться государственными, а пасторы стали получать от государства жалованье вместо того, чтоб, как раньше, кормиться за счет своих приходов. Поначалу Ауртни принял эту перемену близко к сердцу: сейчас, мол, у него заберут его доходы от аренды участков, и пожалел, что не отвечал более прилежно на письма епископа, – но в коридорах власти решили, что «навар» от церковных земель по-прежнему будет идти пасторам, сидящим на них. За счет этих доходов преподобный Ауртни и жил, заработанное на селедке и норвежцах по-прежнему шло к нему, а насчет жалованья он основательно поговорил с епископом.