Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 102 – Халлгримур Хельгасон

— Гест! – раздалось из одного глаза.

Ольгейр Одноок припожаловал: шестилетний мальчонка гуляет среди ночи, как такое вообще вышло? А при нем пес, его отец, который тотчас напустился на безымянную йенту и начал лаять как заправский блюститель нравственности. «Нет, Папа! – зашикал на него Ольгейр. – Папа, нет!»

— Er dette sønnen din?^[64] – спросила женщина, но Гест не ответил, зато спросил Ольгейра по-исландски, что он здесь делает посреди ночи.

— Тебя дедушка зовет.

— А что-то случилось?

— Мне просто велели тебя привести. Я уже семь пивнушек обошел.

Гест вздохнул и посмотрел на йенту. Она была черноволосая, голубоглазая, с маленьким белым шрамиком на крыле носа, а в остальном ее лицо было раскрасневшимся. На ее губах играла сладостная усмешка – международный знак того, что женщина не прочь в постель. По правде говоря, этим летом он мало общался с Лауси, доверие между ними так и не восстановилось с тех пор, как старик не дал ему получить десять тысяч крон от норвежцев-прогрессистов, и Гест долгое время боялся, что в разговоре вскроется тот факт, что он, несмотря ни на что, все-таки продал землю старика, заплатив ему неблагодарностью, а рядом возводится фундамент нового дома их семьи: он предал и отца, и самого себя ради смутного посула возвести деревянную постройку. Хотя уже два года минуло со дня подписания договора – который Лауси подмахнул, сам того не ведая, а Гест одобрил это от имени их обоих, взяв бумагу к себе домой (она до сих пор лежала у них в бадстове под холодным дерновым матрасом), – Гест так ничего ему не рассказал. Сам старик отлучался из дома, только если надо было сколотить гроб, и тогда его путь лежал прямиком на склад Сёдаля, так что было вполне возможно, что Лауси просто еще не заметил новостройки, медленно подрастающие на его старом земельном участке на той стороне фьорда.

— Я с ним завтра поговорю. Иди домой и папу Сьеффи с собой бери. Нельзя тебе в такой поздний час не спать. А Сельмина где? Где мама Мина?

— В кабаке.

Боже, какую жизнь ведет эта семейка! И он тут с этой благоухающей спиртовочной барышней! И все же ему не хотелось вести мальчика домой, даже если не принимать в расчет разговор с Лауси. Он больше доверял псу, чем себе самому, учитывая свое состояние. Он в Норвегию собирался!

— А он одноглазый? – спросила она.

— Да, он… Это несчастный случай, – пояснил Гест, а потом зашикал на пса и мальчика: – Сьеффи, отведи Ольгейра домой. Домой!

— Нет, Папа! Не домой!

— Ольгейр, слушайся давай!

— Нет, тебе велено прийти. Это важно. Дедушка сказал.

Безымянная йента посмотрела вниз на одноглазого мальчика и поморщилась. Мальчик не думал отступать: как и свидетельствовал его внешний вид, он ничего вокруг себя не видел, кроме одного. И пока наши отец-и-сын-волею-обстоятельств препирались, барышня наконец покинула их, повинуясь общему правилу женщин: не соблазнять мужчину на глазах у его детей. Гест возмущенно крикнул ей вслед и потом долго пыхтел в воздух. И когда его плоть сникла, разум восстал из ширинки, и он наконец смог уделить внимание мальчику-однодуму и псу Сьеффи-Папе.

Чтобы не угодить туда, где бушует драка, Гест пошел в обход по причалам, с мальчиком и псом, они миновали сельдезасолочную площадку ЭХББ, опять вернувшегося на старое место, а затем прошли по всем площадкам: и Бууса, и Сёдаля, и Бокнавика, – в северном направлении по восточной части Косы. Причал Эйрика был куцым, как птичий хвост, площадка меньше, чем у других, во всем ощущалась какая-то раздерганность. Однако именно здесь наибольшее количество дней разделывали селедку: в августовском полусветлом сумраке помост серебрился чешуей.