Книга Красный гаолян, страница 72 – Мо Янь

Бабушка увидела, что к деревцу у края воды привязана маленькая вороная лошадка с ярким седлом, а на лоб у нее свешивалась ярко-красная бахрома. В нескольких чжанах от коня поставили квадратный стол, на котором стояли чайник и чайные чашки. За столом сидел какой-то человек, но бабушка и знать не знала, что это знаменитый глава уезда Цао. Рядом стоял еще какой-то человек, но бабушка не знала, что это помощник Цао Мэнцзю, опытный сыщик по имени Янь Логу. Перед ними собрались все деревенские жители, они жались друг к дружке так, словно боялись холода. Вокруг толпы, словно звезды, были рассеяны двадцать с лишним солдат.

Дядя Лохань стоял перед квадратным столом весь мокрый от пота.

Трупы отца и сына Шаней лежали на двух дверных створках под ивой неподалеку от той вороной лошадки. Тела уже издавали зловоние, а с краев створок стекала желтая жижа. Стая ворон прыгала по иве туда-сюда, от чего крона дерева напоминала котел, в котором бурлит суп.

Только теперь дядя Лохань четко рассмотрел бабушкино круглое полное личико. У нее были миндалевидные глаза, заостренные кончики бровей, шея белая и длинная, густые волосы собраны под сеткой на затылке в тяжелый узел. Ослик остановился перед столом, бабушка осталась сидеть верхом, горделиво выпрямив спину и выпятив грудь. Дядя Лохань заметил, что взгляд больших черных глаз сурового начальника уезда Цао скользит от бабушкиного лица по ее груди. Внезапно в мозгу дяди Лоханя, словно молния, сверкнула мысль: «Хозяева сгинули из-за этой женщины! Наверняка любовник, с которым она вступила в сговор, устроил пожар, чтобы “выманить тигра с гор”^[65], убить отца и сына Шаней, чтобы расчистить место, – как говорится, морковка собрана, и поле освободилось, теперь она может творить все что угодно…»

Дядя Лохань бросил взгляд на бабушку, сидевшую на ослике, и усомнился в своих догадках. Убийца, как ни пытайся он скрыть свое истинное лицо, все равно преступное обличье не спрячет, но девушка на ослике… Бабушка сидела верхом, словно красивая восковая кукла, вызывающе свесив свои крошечные ножки, а на лице ее застыло торжественно-печальное выражение – как говорится, не похоже на бодхисаттву, но превосходит бодхисаттву. Дедушка, который трясся рядом с осликом, подчеркивал бабушкину красоту: мельтешение на фоне спокойствия, старость рядом с молодостью, темнота против яркости.

Начальник уезда Цао велел:

— Женщина, слезай с осла и отвечай на вопросы.

Бабушка продолжала сидеть не двигаясь, тогда деревенский староста подскочил к ней и громко заорал:

— Ну-ка слезай! Господин начальник уезда велел тебе слезть!

Цао Мэнцзю махнул рукой, чтобы тот утихомирился, потом встал и ласково произнес:

— Слезай, слезай, я хочу тебя кое о чем расспросить.

Прадедушка стащил бабушку с ослика.

— Как тебя зовут?

Бабушка стояла как столб, прикрыв глаза, и молчала.

Прадедушка, трясясь всем телом, ответил за нее:

— Господин, фамилия моей дочки Дай, имя Фэнлянь, молочное имя Девяточка, потому что родилась в девятый день шестого лунного месяца.

— Умолкни! – прикрикнул начальник уезда Цао.

— Кто тебя просил рот открывать? – напустился на прадедушку староста.

Цао Мэнцзю чертыхнулся и с силой ударил рукой по столу. Староста и прадедушка перепугались так, что оба, казалось, уменьшились в росте. Лицо начальника уезда приобрело суровое выражение, он ткнул пальцем в трупы отца и сына Шаней, лежавшие под ивой, и спросил: