Книга Чесночные баллады, страница 71 – Мо Янь

Гао Ма потащил Цзиньцзюй на поиски места. В зале имелось три ряда деревянных скамей невообразимого цвета, и скамьи те были забиты людьми, некоторые из ожидавших, правда, сидели прямо, но обязательно между двух развалившихся людей. Совершив круг по комнате, Гао Ма и Цзиньцзюй наконец-то нашли себе место на скамье у газетного киоска. Скамья отсырела, точно ее только что спрыснули детской мочой. Цзиньцзюй не хотела там сидеть. Гао Ма провел рукой по доскам и посоветовал:

— Присядь-ка, «дома все легко делается, а вышел из дома – сразу трудно», присядь-присядь – и тебе полегчает.

Гао Ма сам сел, села и, хмуря брови, Цзиньцзюй, слишком уж разбухли и затекли ноги. Чуть погодя она и сама ощутила, что лучше уж было присесть.

На скамье можно было упереться в спинку и не так бросаться в глаза, так что на душе у Цзиньцзюй полегчало. Гао Ма сказал, что можно подремать немного, до отъезда оставалось еще полтора часа. Слушая его, Цзиньцзюй прикрыла глаза, но спать не хотелось. И на скамье оставалось впечатление, что они все еще в джутовом поле, в окружении нагромождений стеблей, с тонкими листьями и холодным дневным светом над головой. Не имея возможности заснуть, Цзиньцзюй вынуждена была не закрывать глаза.

У крашенного в серовато-зеленый цвет газетного стенда трое из четырех стеклышек были разбиты, между едва державшихся в рамах осколков висела пара пожелтевших старых газет. Подошел человек средних лет, протянул руку, оторвал себе уголок газеты, огляделся по сторонам, точно струсив. Вскоре повеяло терпким запахом табака, и Цзиньцзюй поняла, что из газетной бумаги тут скручивали папироски. И с огорчением подумала: а ведь тоже можно было урвать газетки и протереть скамью.

Цзиньцзюй опустила голову и уставилась себе в ботинки, на которых уже полопались комья глины. Она пальцем соскоблила грязь. Гао Ма придвинулся и тихо спросил:

— Цзиньцзюй, ты не голодная?

Цзиньцзюй помотала головой.

— Давай я схожу, куплю чего-нибудь поесть.

— Не стоит тратиться, много еще будет мест, где надо будет платить.

— Человек – что железо, а еда – что сталь, только здоровый телом человек может хорошенько трудиться. Так что не будем тревожиться по поводу еще не заработанных денег. Придержи мне место.

Цзиньцзюй положила узел Гао Ма рядом с собой, и снова у нее на сердце опустело. Вдруг показалось, будто Гао Ма сейчас уйдет и больше уже никогда не вернется. Цзиньцзюй и сама понимала, что это глупые мысли, Гао Ма не мог ее просто так бросить, Гао Ма был не такого рода человек. Вставший посреди нивы с наушниками Гао Ма – этот наипервейший образ наводнил ее мысли. Точно сейчас это происходит и словно несколько сотен лет как миновало.

Цзиньцзюй было двинула рукой, чтобы развязать узелок и достать магнитофон, захотелось послушать музыку, но опасаясь, как бы ее не высмеяли окружавшие, она все-таки оставила узелок нетронутым.

На скамье напротив сидела точно из воска отлитая красавица. У девушки были опадавшие до самых плеч волосы цвета вороньего крыла, белоснежное личико, тоненькие, как изогнутый серп нарождающегося месяца, брови. А еще удивительно длинные ресницы. Да к тому же губы точно перезревшая вишня, такие красные и яркие. Одета незнакомка была в платье цвета красного знамени. Под ним проглядывали высоко вздернутые груди. Цзиньцзюй как-то совестливо стало за девушку, слышала она, что в городах женщины делают себе фальшивые титьки, и посетила ее пугливая мысль, что ее повисшие большие груди некрасиво сникли и чересчур уж раздобрели, а городские дамы предпочитали, чтобы груди не сникали, а были полными. Путано все выходило. Цзиньцзюй вспомнила слова подруг: ни в коем случае нельзя давать мужикам там себя лапать, дать там себя мужикам лапать – что соду в тесто добавлять, за несколько дней все взойдет. Цзиньцзюй посчитала, что слова подруг были правдой. Поскольку, рассудила она, я уже сама отведала все на себе, и груди больно взбухли, прямо сейчас разбухают.