Книга Чесночные баллады, страница 107 – Мо Янь

Мать вдруг изменилась в лице. У нее из-под илистых век вылезли два хвостатых опарыша. Гао Ян страшно перепугался, потянул руки, чтобы вытащить оттуда личинок. Только его ладони дотронулись до кожи матери, как ледяной порыв по кончикам пальцев пронесся прямо в сердце. Одновременно из тела матери стала рваться наружу желтая водица, а мышцы ее кусочек за кусочком разлетелись по ветру, оставив после себя лишь горку костей. Гао Ян завопил.

Откуда-то издалека послышался призыв:

— Дружище… Дружище… Проснись… У тебя кошмар?

Гао Ян увидел перед собой шесть поблескивавших зелененькими огоньками глазных яблок, вылупившихся на него одного. Поросшая зеленоватыми волосками лапа потянулась вперед, и Гао Яна объял ужас. Когда прохладная ладонь опустилась ему на лоб, он тотчас же вжал голову, будто его окатили кипятком.

Зеленая лапа закрыла ему весь лоб, и Гао Ян ощутил как страх, так и удовольствие.

— Дружище, ты больной, что ли? – погромче спросил Преступник средних лет. – У тебя голова кипит, как печь!

Преступник средних лет накрыл Гао Яна одеяльцем.

— Дружище, кажись, ты простудился, в одеяло закутайся, пропотеешь – полегчает.

В душе Гао Ян чувствовал буйство, а тело его безудержно дрожало. От чего дрожат люди? Снова подумал он: зачем людям дрожь? Трое сокамерников притащили свои одеяла, обложили его ими. А он все дрожал, чувствуя, как вместе с ним дрожат и четыре одеяльца. Одно из покрывал ему плотно обхватило голову, перед глазами все заволокло черным, от вони, исходившей от одеял, ему стало тяжело дышать, пот из него лил потоком, по которому расползалась вошь. Он чувствовал, что умирает, и если бы ему не было суждено встретить смерть от болезни, то он принял бы ее от тяжеленных, удушливых одеял, лежавших на нем четырьмя прогнившими бычьими шкурами. Он собрал все остававшиеся силы, вырвал голову из-под покрывал. Показалось, будто он вырывал голову из болотной топи. Тяжело дыша, он проговорил:

— Земляки… Спасите…

Он поднапрягся и ухватился за невидимый рубильник провалившегося в забытье сознания, точно вытягивая руку из тины, чтобы вцепиться в висящую над собой ивовую ветвь. Перед глазами у него то сиял свет, то зияла тьма, когда зияла тьма – казалось, что бесы пускались в пляс, упокоившиеся родители с выводком пунцовых ребятишек, смеясь, скакали и прыгали, кружили вокруг его тела, кто-то лез ему в подмышки, кто-то тянул его за уши, кто-то кусал его за попу. Отец держал в руках ивовый колышек и переминался с ноги на ногу на покрытой битым стеклом дорожке, то и дело недоуменно оступаясь, иногда будто намеренно, иногда будто его толкал схоронившийся во тьме, лишенный тени и плоти великан, и при каждом падении в лицо отцу врезались все новые и новые осколки, пока физиономия не засияла радугой.

И вот когда Гао Ян потянул руки, чтобы схватиться за эти наваждения, мрак вдруг отступил, хотя под потолком все еще раздавался смех призраков. Было уже светло, за железным окном все блестело, а в камере, пускай все еще затемненной, уже можно было четко различить силуэты. Высокий Преступник средних лет обоими кулаками бешено молотил в железную дверь камеры, а Старый и Молодой преступники, вытянув шеи, долго, протяжно по-волчьи выли.

В проходе загремело – будто бежал часовой с винтовкой. И действительно – прибежал часовой с винтовкой. Лицо дозорного тотчас же предстало в железном окошечке с вопросом: