Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 86 – Мо Янь

Мы замерзали до полусмерти, а учитель Чжу был весь в поту. Он играл на скрипке широкими, размашистыми движениями, словно старый плотник пилил бревна длинной пилой. Мы видели, как над его головой, словно над маленьким котлом, клубился белый пар. Мы завидовали жару его тела, но все понимали, что он не обычный человек и завидовать было бесполезно. Этот почтенный муж был музыкальным гением, спортивным талантом и прирожденным «морозоустойчивым семенем». В деревне меж собой поговаривали, что, если бы этот тип не был праваком, не был горбатым и близоруким, как бы тогда его выдержала Земля? Оставалась последняя ария. Учитель Чжу изо всех сил играл вступление: «ли-гэ-лун-ли-гэ-лун-ли-гэ-лун-лун…» Знакомая и родная мелодия местной оперы кружилась у меня в ушах, вызывая в памяти запах квашеной капусты из глиняной посудины, и минувшие годы снова встали перед глазами как наяву… Командир Чан расхаживал за сценой, заложив руки за спину, словно большой черный медведь. Я втайне предполагал, что, хотя он и не забывал найти повод проучить Седьмого дядю, если бы тот действительно опоздал и сорвал спектакль, ему самому тоже досталось бы. В те времена все было совсем не так, как сейчас. Тем, кто не пережил это лично, не объяснить, а те, кто пережил, поймут и без слов. Я знаю, что это лишние слова, но все равно должен их сказать, потому что роман по своей сути – это и есть искусство лишних слов.

Наш командир бормотал себе под нос: «Гуань Седьмой, ну, Гуань Седьмой, ух я тебя…» Последнюю арию исполняла Го Цзянцин и вот-вот должна была начать петь, а Седьмой дядя все не появлялся. Я мысленно твердил: «Го Цзянцин, Го Цзянцин, пожалуйста, потяни, пой подольше…» Но Го Цзянцин вовсе не думала тянуть, мало того, она еще и схитрила, пропустив целых две строчки. Похоже, опоздания было не миновать, как и Седьмому дяде – несдобровать.

Как раз когда я волновался за его судьбу, он и примчался. Снова спасение в последнюю минуту – излюбленный прием сказителей. Спотыкающийся Седьмой дядя, запыхавшийся Седьмой дядя, потрепанный Седьмой дядя рухнул за сценой наземь, как возбужденная собака падает на дерьмо. Я не смог сдержать радостный возглас. Говорят, мой ликующий крик был на октаву выше, чем пение Го Цзянцин, как мне позже рассказала Анна Го. Нашему командиру было не до ликования, он поспешно стащил со спины Седьмого дяди сверток с одеждой, торопливо и суетливо надел почетный стеганый военный мундир, словно только что вылезший из проруби нищий, для которого одежда дороже родной матери. Едва он накинул мундир, еще не успев застегнуть пуговицы, как Го Цзянцин уже допела последнюю арию и, покачивая тонким станом, сошла со сцены. Наш командир кое-как застегнул пуговицы и, не успев надеть тяжелые большеносые сапоги, взошел на революционную сцену выполнять свою революционную задачу. Только тогда у меня появилась возможность поухаживать за Седьмым дядей.

Я хотел помочь ему встать. Я потянул его за руку, но он не шевелился; я подумал, что он погиб, отдав свою жизнь за спектакль, и поспешно потрогал его голову; его голова обожгла мне руку, и я с облегчением понял, что он еще жив. «Дядюшка Седьмой! Дядюшка Седьмой!» – громко позвал я. Седьмой дядя поднял голову, посмотрел на меня и обессиленно спросил: «Сынок, я не опоздал?» «Не опоздали!» – громко ответил я. «Ну и славно…» – сказал Седьмой дядя и закрыл глаза. Мое сердце тут же переполнилось торжественной скорбью, и из глаз хлынули горячие слезы. Не думайте, что после этих слов мой Седьмой дядя умер – ничего подобного; когда наш командир сошел со сцены, он уже стоял на ногах; хотя его немного пошатывало, духом он пребывал на подъеме, словно воин, победивший в жесточайшей битве. Как позже говорил сам Седьмой дядя: «Что в этом такого? Бывало, я нес по сто цзиней пшена, пробегал за ночь по сто ли, бросал пшено и сразу шел выносить раненых. Что в этом такого?» Я знал, что Седьмой дядя был упрям как осел и строил из себя героя, но той ночью он действительно кашлял кровью.