Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 45 – Мо Янь

Наши праваки, судя по виду, были радостны и бодры, не то что праваки в других местах, которые после реабилитации жаловались, со слезами и соплями описывая жизнь правых как беспросветную тьму. Может, праваки в других местах еще в шестидесятых годах рыдали и стенали, но наши местные правые были полны радости и оптимизма. Каждый вечер они пели и играли на разных инструментах, несмотря на то что некоторые насмехались и говорили, что это «вечеринка нищебродов». Хотя Цзян Гуйин была чревоугодницей, да еще и слабой на передок, голос у нее действительно был хорош, действительно звонок, действительно сладок, она умела «передавать чувства», ее глаза умели говорить. После того как Цзян Гуйин заканчивала песню, холостяки нашей деревни всем составом от мала до велика таяли и падали как подкошенные. Хотя некоторые революционные кадры публично ругали Цзян Гуйин и называли знатной потаскухой, при встрече с ней они и сами пускали слюни. Может, конечно, правые прятали страдания в глубине души, не позволяя нам, деревенским, их разглядеть. Да, именно в этом было все дело.

После того как праваки собрались в госхозе, местные поначалу были против, мол, жизнь и так трудна, а тут еще прислали кучу дармоедов, просто беда! Но правые быстро проявили свои таланты в различных областях, расширяя нам, деревенским, кругозор. Главный редактор провинциальной газеты Ли Чжэнь отвечал за оформление стенгазеты. Раньше ею занимался секретарь Ци из управления госхоза и важничал так, словно это был проект века! Сперва он писал черновик, многократно правил, потом брал большую и маленькую линейки, тащил табурет, приносил мел, надевал нарукавники, подходил к доске, раскладывал инструменты и выходил на позицию. Потом то шагал вперед, то отступал назад, иногда прикрывал глаза рукой, словно Сунь Укун^[18] всматривался вдаль, иногда что-то бормотал, точно Танский монах^[19] читал сутры. Намучившись вдоволь, он разлиновывал доску и только после этого начинал писать, стирая по три раза каждый иероглиф. Нам даже нельзя было стоять рядом и смотреть, словно он занимался чем-то невероятно важным, стесняясь и храня секреты. А Ли Чжэнь таскал по полям навозную корзину, возвращался к доске, брал мел и сразу писал, вообще без черновика. Иероглифы, которые он писал мелом, выходили черточка к черточке: горизонтальные черты были горизонтальными, вертикальные – вертикальными, откидные влево – откидными влево, откидные вправо – откидными вправо, каждая черта была ровно такой, какой и должна быть. Он умел не только ровнехонько писать, но еще и рисовать. Рядом с иероглифами он цветными мелками изображал цветы и травы, и от такой красоты мы все раскрывали рты, не зря его причислили к правым! Мой отец говорил: «А ты как думал? Разве без настоящих способностей можно в праваки попасть?»

Теперь расскажу про историю с Чжаобезьяном, который строил амбар. Чжаобезьяном звали главного инженера, он был тощий, с острым хищным ртом и впалыми щеками, к тому же имел дурную привычку постоянно моргать. Фамилия у него была Чжао, настоящее имя Чжао Беян, а мы звали Чжаобезьян. Он не сердился на такую кличку и сам говорил, что в провинциальном городе его тоже называли Обезьяной, видно, народ из Даянланя ненамного глупее жителей провинциального города.