Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 43 – Мо Янь

Рябой дядя Ма первым делом заявил, что товарищ Лао Дун во время операции над Двуспинком намеренно перерезал крупный кровеносный сосуд, а затем умышленно затягивал с уколами. По его словам, ветеринар и заведующий скотом директор Сунь заранее сговорились погубить нашего быка, чтобы полакомиться его мясом на Первомай. «Кто же мог знать, что Небеса прозреют», – сказал рябой дядя Ма.

Мы не знали, что именно доложили проверяющие, мы узнали только итоговое решение.

Всю ответственность возложили на зятя дедушки Ду – Сун Улуня, начальника забойной группы коммуны. Именно он, вопреки указаниям директора Суня, продал отравленное мясо руководству коммуны и госслужащим, что привело к трагедии. Хотя сам Сун Улунь тоже отравился и был в тяжелом состоянии, его сняли с должности и оставили в партии на испытательный срок в один год.

Под светлым руководством непобедимой мысли Мао Цзэдуна, при бескорыстной помощи НОАК, благодаря мудрому руководству революционных комитетов провинции, округа, уезда и коммуны, совместными усилиями медицинских работников из трехсот восьми отравившихся умер лишь один человек (и тот от сердечного приступа). Это была великая победа «культурной революции». В проклятом старом обществе все триста восемь человек непременно погибли бы. Хотя мы потеряли одного, фактически жертв не было, ведь умер он от сердечного приступа.

Этим единственным погибшим оказался Чжан Укуй – муж старшей дочери дедушки Ду, повар столовой коммуны.

У нас в деревне все говорили, что он просто до смерти обожрался говядины.

1998 год

Эта история написана в память о незаслуженно забытом гении.

Звали этого гения Чжу Цзунжэнь.

Чжу Цзунжэнь был временным замещающим учителем в нашей начальной школе Даянлань. Происходил он из зажиточных крестьян, а сам считался «правым элементом».

Перебирая в памяти образ тридцатилетней давности, понимаю, что уже тогда он был типичным мужчиной средних лет. Его гладкие и блестящие волосы были зачесаны назад, обнажая высокий лоб, похожий на тыкву-горлянку. На носу сидели очки с толстыми линзами и обмотанными изолентой дужками. Лоб еще не прочертили горизонтальные морщины, зато на щеках виднелись глубокие вертикальные складки. Борода у него, казалось, вовсе не росла, а если и росла, то лишь парой редких волосков. Уши располагались выше, чем у обычных людей, и торчали в стороны, будто готовые взлететь. В народе про таких говорили: «Уши вразлет – землю предков продает». Никто точно не знал, когда он родился. Возможно, он еще жив, а может, давно умер. Впрочем, второе вероятнее, потому что он как-то сказал нам: «Если однажды вы вдруг заметите, что я исчез, значит, я отправился туда, где моим телом сможет поживиться тигр». В те времена, когда кремация только входила в моду и считалась прогрессивной заменой традиционным захоронениям, он не разделял всеобщего восторга. «Все виды погребения – это грубое вмешательство человека в природу, – говорил он. – В землю закопать вы считаете отсталым, а кремировать, выходит, прогрессивно? А ведь надо печь растапливать, урну подбирать, хранилище для праха строить, выходит еще хлопотнее, чем закопать в гробу».

По его словам, даже тибетская «небесная погребальня»^[16] хоть и ближе всего к господнему замыслу, тоже довольно хлопотна. «Разве тигру нужно, чтобы мясо ему рубили на фарш? Да и грифы вряд ли сказали бы небесным погребальщикам спасибо за труд».