Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 35 – Мо Янь

Собака лаяла на нас, а в доме было темно, ничего не разглядеть.

— Дедушка, где нам искать товарища Дуна? – спросил я.

— Товарищ Лао Дун точно там, – ответил дедушка Ду.

— Так в доме свет не горит, – сказал я.

— Если свет не горит, значит, он спит, – заключил дедушка Ду.

— А что нам делать, если он спит? – спросил я.

— У нас бык срочный больной, просто постучим, – ответил дедушка Ду.

— А вдруг он разозлится, что делать будем? – спросил я.

— Настолько далеко не будем загадывать, – ответил дедушка Ду. – К тому же товарищ Лао Дун съел двуспинковы яйца, так что обязан сделать ему укол.

Мы постучали в железные ворота. Сначала мы боялись стучать во всю силу, ворота загрохотали бы слишком громко, как будто стреляют. Мы постучали один раз, и к воротам тут же бросилась собака, пыталась на нас наброситься из-за железной двери и лаяла как бес. Но в доме ничего не шелохнулось. Мы осмелели и стали стучать настойчивее, шуму, конечно, наделали еще больше, а собака словно обезумела, раз за разом бросалась на ворота, царапая дверь когтями, но в доме по-прежнему не было никакого движения.

— Ладно, даже глухой уже проснулся бы, – сказал дедушка Ду.

— Значит, товарища Лао Дуна нет, – заключил я.

— Эти люди, что зарплату получают, не то что мы, деревенские, – сказал дедушка Ду. – У них восьмичасовой рабочий день – кончилась смена, и все.

— Это же несправедливо! – возмутился я. – Мы в поте лица выращиваем для них хлеб, а они с нами так обращаются? Разве не говорят, что надо служить народу?

— А ты – народ? – спросил дедушка Ду. – Я – народ? Мы с тобой – трава да листва, а траву, как говорится, и за людей-то не считают. Какой уж тут народ? – Дедушка Ду тяжело вздохнул. – Нам-то что… а бедолага Двуспинок?! Эх, Двуспинок, Двуспиночек, в том году ты гулял, а в этом мучайся. Вот оба лусийца, те в прошлом году не гуляли, теперь и страдают меньше. Дед на небесах справедливей всех, никому нельзя считать, что выйдет урвать от судьбы лишний кусок, за который потом платить не придется.

Я взглянул на закутанного в темноту Двуспинка. В черноте ночи нельзя было разглядеть, какие чувства написаны у него на морде, только слышно было тяжелое, хриплое дыхание.

Дедушка Ду щелкнул зажигалкой, обошел быка кругом, особенно внимательно разглядывая его промежность. Зажигалка обожгла ему пальцы, он вскрикнул и потушил огонь. Передо мной снова сгустилась тьма, и звезды на небе засияли еще ярче.

— По-моему, опухоль у него немного спала, – сказал дедушка Ду. – Если уж очень хочет лечь – пусть ложится.

— Совершенно верно, дедушка! – подхватил я. – Какая разница, лежит он или нет? Оба лусийца тоже всю ночь пролежали – и ничего, выздоровели.

— В твоих словах есть резон, – согласился дедушка Ду. – Пусть ляжет, и мы с тобой тоже поспим немного.

Не успел он договорить, как Двуспинок рухнул на землю, словно подгнившая стена.

На рассвете дедушка Ду разбудил меня шлепком по спине.

— Дедуля, рассвело? – в полусне пробормотал я.

— Лохань… беда… – прошептал дед. – Бычок наш помер…

Услышав о смерти быка, я мгновенно проснулся. В глубине души стало страшно и в то же время почему-то радостно. Я подскочил от ворот и подбежал к быку. Утро было туманным, и даже на рассвете казалось темнее, чем глубокой ночью. Я потрогал шкуру быка – она была ледяной. Толкнул его, и он по-прежнему был ледяным. Я поверить в это не мог.