Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 187 – Мо Янь

Может, пойдешь со мной домой, я сварю тебе имбирный отвар, ты его выпьешь, укроешься одеялом, хорошенько пропотеешь, и быть может, тебе полегчает…» Волк раскрыл пасть. «Ты зачем пасть раскрыл? – спросила бабушка. – Съесть меня хочешь?» А волк так и молчал с раскрытой пастью. Бабушка подняла бинокль и заглянула внутрь. В глубине горла волка поперек застрял серебряный гребень.

Бабушка сказала, что у нее все внутри похолодело, она вспомнила историю о том, как молодую жену Старого Прыща Сюя из деревни задрал волк. Она опустила бинокль, схватила палку и изо всех сил ударила волка по голове. Раздался бом, будто ударили по наковальне – действительно, волчья голова словно из железа, не зря молва идет. «Ублюдок, так это ты сожрал ту девушку?» – гневно спросила бабушка. Волк кивнул, две крупные слезины звучно упали на землю. «Какая это была сочная молодуха, – сказала бабушка, – сквозь кожу сок виден был, Старый Прыщ еще и насладиться не успел, а ты, проклятый, уже ее сгубил! Жаль, как жаль! Если бы Старый Прыщ тебя встретил, живьем шкуру бы содрал. Сожрать свинью, утащить овцу, загрызть корову – это еще не грех, но ты живого человека съел, погубил самую красивую женщину на берегу реки Хэйлунцзян, как я тебя могу спасти? Убирайся и страдай!» Бабушка хотела пройти мимо, но волк преградил ей путь. Бабушка подняла лицо к прозрачно-синему небу над рекой Хэйлунцзян, тяжело вздохнула, прошептала «Амитофо»^[68] и сказала: «Грех, грех». Затем она сунула свою руку, похожую на старый корень, в глотку волка и вытащила почерневший серебряный гребень, глубоко вонзившийся в горло. Она разглядывала гребень, снова и снова вздыхая, затем воткнула его в пучок волос на затылке. Волк кивнул бабушке и, понурый, юркнул в кусты, точно рыба в море.

Бабушка добралась до горячего источника и села на камень, спрятанный в густых зарослях кустов. Камень был покрыт мхом и по форме напоминал огромный гриб-ежовик. Она подняла рукав, вытерла холодный пот с лица, выудила из просторов одежды курительную трубку, насыпала табаку, придавила большим пальцем, взяла мундштук в зубы, вытащила огниво и трут, чиркнула несколько раз, зажгла огонь, прикурила и с шипением затянулась. Две струйки густого дыма вырвались у нее из ноздрей, словно драконьи усы. Докурив, она отбросила мысли о волке, подняла бинокль и, встав на колени на влажную землю, сквозь ветки кустов принялась разглядывать девушек в источнике. Десятки девушек резвились в воде, их смех и веселье оживляли мрачный лес. Наша мать мелькала в воде, словно возбужденная кета. Как только бабушка поймала ее в объектив, больше уже не выпускала. На спине у нашей матери было красное родимое пятно размером с монету – это было единственное, что не устраивало бабушку. Но она подумала, что, кроме нашего отца, это пятно все равно никто не увидит, и перестала придираться. Бабушка говорила, что ее первым критерием выбора невестки была попа – налитая, но не обвисшая, то есть не только полная, но и упругая. Второй критерий, как ты можешь догадаться, конечно же, – грудь, похожая на пару пампушек. Третий критерий – тонкая талия, не только тонкая, но и гибкая, как пружина. Само собой, наша мать удовлетворяла всем трем условиям.

В лесу вокруг источника затаились десятки матушек, словно старые охотники на солонцах. Но ни у кого из них не было такого мощного бинокля, как у бабушки. Они широко раскрывали свои подслеповатые глаза, постоянно вытирая рукавами слезы, навернувшиеся от напряжения. В этом они проигрывали. Будь у каждой по такому биноклю – кто знает, чьей бы матерью стала наша мать!