Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 102 – Мо Янь

«Сами скажите», – ответил Чжан Чуаньэр.

«Так мы ж не знаем расценок», – сказал Цзефан.

«Обычный ансамбль музыкантов стоит двести юаней за выход, – сказал Чжан Чуаньэр, – но с таким известным человеком, как мастер Лю, никак не меньше четырехсот».

«Четыреста? – воскликнул Цзефан. – Дядюшка Чжан, вы уж лучше нас, братьев, сразу убейте!»

«Цзефан, что ты говоришь такое? – сказал Чжан Чуаньэр. – Вы сами попросили меня пригласить, не сам я вызвался. Я десятки ли прошел, гору лестных слов наговорил, нашел для вас людей, а ты говоришь теперь неприятное, где вообще видано такое?»

Мастер Лю сплюнул, вытер рукавом халата рот и сказал: «Ладно, Сяо Чжан, еще несколько семей ждут, чтобы я сыграл». «Мастер Лю, не серчайте, – ответил Чжан Чуаньэр. – Малец ляпнул не подумав, вы уж потерпите. Раз уж в гробу мой старый друг лежит, то не ради монаха, а ради Будды, сделайте одолжение, стерпите и помогите». «Мне деньги не нужны, – сказал мастер Лю. – В том месяце замглавы уезда Чжу на похоронах матери мне тысячу не глядя отвалил, что мне эти ваши гроши». «Мастер Лю, я знаю, что вам деньги не нужны, – ответил Чжан Чуаньэр. – Ладно, братцы, слушайте, я за вас решу! Мастер Лю, сделайте мне одолжение, возьмите с них двести юаней, считайте, что умер мой отец и я вас прошу о помощи».

Мастер Лю долго бормотал, как будто у него разболелись зубы, и затем сказал: «Сяо Чжан, раз уж ты говоришь такое, что мне остается? Играть!»

Двоюродные братья посмотрели на Чжан Чуаньэра с благодарностью.

На самом деле музыканты уже давно ждали в переулке. Договорившись о цене, мастер Лю вышел к ним и привел всю группу во двор. Ансамбль был небольшим: всего четыре человека, включая самого Лао Лю. Одна сона, один большой рожок и две трубы. Лао Лю вынул вставные зубы, вставил сону в рот и заиграл первым. Они исполнили мелодию «Девять девяток ясных дней», затем «Не срывайте дикие цветы у дороги», после чего уселись курить. Привлеченные музыкой, дети во дворе смотрели на них с нетерпением. «Цзефан, пора угощать мастера, – сказал Чжан Чуаньэр. – Что ж у вас в семье правил-то не знают». Не дожидаясь ответа Цзефана, его жена – та самая, что мазала лицо слюной, о которой я упоминал ранее, – выскочила, как мегера, из внутренней комнаты. «Каким хреном угощать? Дома ни былинки нет, чем угощать?!» Ее слова рассмешили молодых музыкантов, дети во дворе тоже глупо захихикали. «Седьмой брат, седьмой брат, – покачал головой Чжан Чуаньэр. – До чего почтительную невестку ты взял себе в дом!» «Чжан Чуаньэр, может, другие тебя боятся, а я нет! – прошипела она, уставившись ему в глаза. – Заставь этих ублюдков надуть щеки и дудеть изо всех сил. Иначе не то что двухсот юаней, и двух фэней не получат!» Мастер Лю беспомощно покачал головой. «Ученики, на крепкий орешек мы наткнулись с вами сегодня, играйте!» Мастер заиграл первым. Они исполнили отрывок из хуанмэйской оперы «Птицы сидят на дереве парами». Позже, когда выдвинулась похоронная процессия, молодые музыканты, завидев жену Цзефана в траурных одеждах, не могли сдержать смех, из-за чего многие мелодии звучали фальшиво.

После кремации Седьмого дядю ссыпали в квадратную красно-зеленую урну. Двое помощников несли ее на деревянной доске. За ними следовали трое сыновей Седьмого дяди. Все они были в траурных одеждах и держали в руках ивовые посохи скорби. Чжан Чуаньэр нес медный гонг и бил в него каждые сто шагов. По идее, при звуке гонга сыновья должны были преклонить колени и поклониться урне, но мои двоюродные братья стояли как дураки, будто ни при чем.