Книга Рождественские желания и ирландские поцелуи, страница 27 – Дебби Джонсон

Отныне все будет иначе, решаю я. Я останусь на столько, на сколько потребуется, и буду помогать папе всем, чем смогу. А заодно мы получше узнаем друг друга. Такими, какие мы есть в настоящем. А прошлое пусть останется в прошлом.

Для начала решаю разобрать чемодан и тащу его по коридору. Когда прохожу мимо открытой двери в папину спальню, он меня окликает:

— Элли! У меня для тебя кое-что есть!

— Голая женщина? – осторожно уточняю я.

— Нет, солнышко, в моем возрасте больше одной в день уже не потянешь. Вот, держи. Хотел отправить по почте, но обстоятельства меня опередили. Будет что почитать на досуге.

Он протягивает мне большой коричневый конверт, целует в лоб и говорит: «До скорого». Я смотрю на подарок и качаю головой. На конверте написано: «Профессору Доктору Прима-балерине Элеонор Понсонби-Смайт». Из всех этих обозначений правдиво только одно – «Элеонор», хотя все зовут меня Элли. Профессором я не являюсь, врачом тоже, никогда не танцевала профессионально, а фамилия у меня Декстер. Что поделать – папу иногда заносит.

Я несу конверт к себе, гадая по пути, что могло измениться в моей бывшей комнате за последние несколько десятилетий.

Оказывается, почти ничего – разве что тут появился игровой автомат с баскетбольной корзиной. Такие часто стоят в парках аттракционов: бросаешь в кольцо мячи, зарабатываешь очки, получаешь гору бумажных талончиков и тратишь столько денег, что на них можно было бы и автомобиль прикупить. После чего торжественно обмениваешь все это богатство на набор карандашей или маленького плюшевого динозавра.

Откуда он здесь взялся и работает ли вообще – загадка, которую я откладываю на потом. В остальном комната – идеальная капсула времени. На одной стене все та же сиреневая краска, что и в моем детстве, на другой – черная. Превращение из маленькой милой девочки в мрачного подростка получилось не слишком-то грациозным и плавным, и задержись я здесь чуть дольше, в черный цвет, подозреваю, окрасились бы и потолок, и пол. Тогда я, разумеется, считала себя настоящей бунтаркой, которая рвет все шаблоны. Теперь понимаю: фаза «покрасить всё кругом в черный» – это просто обязательный подростковый ритуал, через который проходят все. Хорошо хоть на досках не было пентаграммы. Я-то ее точно не рисовала, но вот у папы, как выяснилось за последний час, была своя бурная жизнь, о которой я ровным счетом ничего не знаю.

Кровать все та же – узкая, односпальная. Я спала на ней еще ребенком. Одеяло сложено, но без пододеяльника. Капсула времени – это, конечно, мило, но затхлое белье – уже перебор, так что я без лишних колебаний лезу в шкаф за чистыми простынями. Вижу белье, на котором спала когда-то – мягкое, застиранное, оно лежит под запасными одеялами и шалью, которую мне когда-то связала мама Лиама. Удивительно, что я оставила тут эту вещь – я так ее любила. У Бернадетт никогда не было лишних денег и свободного времени, но каждое Рождество она обязательно что-нибудь для меня мастерила из материалов, которые у нее оставались.

Я вытаскиваю шаль, утыкаюсь носом в мягкую красно-оранжевую шерсть. Каждый день Бернадетт на час отвлекалась от детей и домашних хлопот, садилась в кресло и ставила Фрэнка Синатру. Работала проворно и ловко: вязала крючком, спицами, шила и тихонько напевала в такт. Я улыбаюсь. Надо будет постирать шаль – от нее слегка веет затхлостью. Буду носить ее в деревне. Что бы ни случилось между мной и Лиамом – его семья в этом не виновата.