Книга Рядом с солью, страница 223 – Кэтрин Ваз

* * *

Настала очередь Мэри исчезать на несколько часов. Она привела его в Историческое общество, где работала Кларисса Джеймисон. Кларисса, Мэри и Закари устроили небольшую выставку со Звуковой Машиной (с новым пером) на столе и оригинальной страницей Серафины, покрытой сажей, под стеклом, а также копией фонографической пластинки Эдисона, установленной на виктроле, которую посетители могли проигрывать. На стене были вывешены газетные статьи, найденные в Нью-Йоркской публичной библиотеке, о ее прибытии в Америку вместе с другими изгнанниками. Это была часть более обширной экспозиции, посвященной научным разработкам в области звукозаписи и акустики, с ящиками, в которых хранились экспериментальные предметы и изобретения для помощи глухим, но все, что мог видеть Джон, был этот алтарь, оплаченный его женой, в память о триумфах его необразованной матери.

В больнице Святого Луки, где отец Мэри получил спасительную помощь как иммигрант, была часовня для всех конфессий, куда мог прийти любой, помолиться или просто посидеть. Не только протестанты и католики, кто угодно. Мэри сказала, что, по ее мнению, если бы Серафина прожила достаточно долго, она бы пришла к такой же идее для церкви, которую просил ее построить Бог. Она объединяла мать Джона и отца Мэри. Так Мэри дважды простила его мать, и это прощение было настолько сильным, что, если его разлить по бутылкам, его можно было бы пить как противоядие от ярости в бою. На табличке в церкви было написано: «Пожертвовано Серафиной Алвеш, родившейся в Санта-Крузе, Мадейра, гордой гражданкой Джексонвилла, Иллинойс».

Любая попытка что-то сказать с его стороны испортила бы этот момент.

Мэри рассмеялась: «Я хочу прожить еще сто лет, чтобы увидеть, что изобретет мир». Но Джону казалось, что всякий раз, когда обнаженное тело Мэри прижималось к его собственному, ночь, изливающая розовые сны через квадраты их окна, могла стать пастельным смягчением приближающейся смерти, когда один из них потеряет другого. Они занимались любовью так часто, насколько позволяла их старость, и растворялись в чистом желании. Странно ли верить, что все возвращается в творение, ничего не теряется? Ведь правда для стареющих мужчин и стареющих женщин заключается в том, что все исчезает.

Однажды утром Джон проснулся от криков Мэри с балкона, и он выбежал, чтобы увидеть пышную шпалеру, превратившуюся в японскую ширму, усеянную двумя дюжинами яблок. Сколько времени прошло? Это случилось за одну ночь?

Кэтрин зашла приготовить яблочный пирог, а Джон задремал, благодаря теплу, исходящему от плиты, успокаивающему ритму ложек, Мэри тоже дремала, держа его за руку… Его разбудил Закари, трясущий его за плечо.

Засахаренная корочка пирога потемнела.

— Дедушка, ты окажешь честь? – спросила Кэтрин. Джон разрезал яблочный пирог, а она разложила ломтики.

Никто из нас не пройдет этим путем снова; ради чего все это? Завязывание материнской шали, вращение инвалидных колясок на танцполе. Птичьи концерты в маленьких квадратиках окна. Пули, которые я выпустил, пожары, которые я вызвал, тела, сваленные в кучу от избытка насилия. Я обещал никогда не забывать, как красно-синее небо плывет в иллюминаторах речного судна. Я любил Тебя с самого начала, до того, как встретил Тебя. Я любил Тебя в изрешеченном пулями доме, покрытом краской из черники и пахты, и, возможно, именно ради этого все и было: я вложил это в мир. Ночное благословение – это Ты в моей постели.