Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 4 – Николь Фиорина

Я пересекла границу, и последняя цифра будто бы смазалась и превратилась в шестерку.

Я протерла глаза. Слишком устала, вот и видится всякое… так ведь?

И я продолжила путь по пустынной темной дороге, над которой нависали деревья. Сначала подумала: дорожные работы, а потом присмотрелась – это голодающие падальщики дрались за чей-то трупик. Столько крови. И черные крылья. Голод сделал птиц безжалостными: они даже с дороги не убрались. Им будто бы было абсолютно наплеввать на «Мини Купер», который грозился их переехать. Я медленно ехала вперед: за следующие километров пять деревья по обе стороны от дороги поредели, и теперь слева от меня темнели могильные плиты, а справа – детская площадка.

Высоко в небе висела прозрачная луна, и свет ее падал на ржавый железный знак, аркой поднимающийся над единственным входом… и единственным выходом.

Плачущая Лощина.

«Мини Купер» запыхался после утомительного путешествия по бесчисленным государственным трассам: он чихнул, и я притормозила у знака «СТОП», прямо перед кольцевой развязкой и видом на крошечный город, о котором столько всего слышала. Выглядел он так, словно ему совсем не место в прекрасном штате Мэн. Словно дьявол накарябал черным пером и темными чернилами на рваном холсте Салемов Удел^[2], а потом, даже не глядя, выбросил свое творение в мир, чтобы узнать, что получится, и как люди к такому привыкли. И люди, конечно, привыкли.

Я не заметила, как заглох двигатель, – настолько меня заворожил вид. На дорогах мерцали старинные фонарные столбы. Под полуночным небом, там, где акварельно-серые облака смазывали галактику звезд, накрывали их, будто вуалью, жители города прохаживались по сердцу Плачущей Лощины так, словно это было абсолютно нормально – бродить по мрачным улицам посреди ночи. Почти в три часа утра. В начале августа.

Кровь стыла в жилах. Прошло двадцать четыре долгих года, но я наконец вернулась туда, где родилась. Туда, где моя мать сделала последний вздох.

Я повернула ключ зажигания, надеясь услышать сладчайший звук работающего мотора. Двигатель зачихал и наконец ожил. Я ударила по рулю, а потом обогнула беседку.

— Вот так, милый! Мы уже почти на месте! Всего пару километров осталось.

Дедуля жил на побережье, в историческом сине-зеленоватом доме, двор которого выходил на морские скалы и открытое море. Прежде я видела этот дом лишь на старых фотографиях, которые лежали на чердаке дома в Техасе. Мариетта, моя няня, однажды нашла меня там на полу. И я спросила ее, вернемся ли мы в дом с фотографий – в дом из ее историй.

— Ты не сможешь вернуться, пока в тебе не будут нуждаться, лунный лучик, – ответила она, опустившись на колени и забрав у меня фотографии.

Мариетта была безумной старушкой с бархатистой кожей, черными маленькими глазками и сильным кенийским акцентом. Вечера она проводила на веранде, качаясь в кресле и попивая из кружки «Московский мул»^[3]. Глаза ее темнели от ужасных видений.

Большинство людей нас боялось: ходили слухи, что подходивших ко мне мальчишек проклинали. В старшей школе детишки старались меня не злить, потому что боялись, что ведьма-няня начнет колоть булавками куклы, если мне кто слово не то скажет. Я эти слухи не пресекала – не после того, что случилось. К тому же какая-то часть меня верила в то, что это и не слухи вовсе, а чистейшая правда.