Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 42 – Жорж Дюби

В этих двух случаях в дело вступали связанные с кровью табу. Бурхард не задавался целью ограничить сексуальную свободу молодых и горячих юношей; мало заботился он и о супружеском целомудрии. С его точки зрения, брак объединял не столько супругов, сколько их семьи – именно поэтому такое внимание он уделяет нарушениям законов родства, в полной мере при этом осознавая, насколько их способны извратить мужья, у которых не осталось больше сил терпеть своих жен. Основная его забота – поддержание мира; брак для него – главнейшая опора общественного порядка. «Декрет», несомненно, составлен в каролингском духе. Мне скажут, что это германский дух – но монастырь Лоб, в котором воспитывался Бурхард, где его научили всему, что он демонстрирует в своих сочинениях, расположен не в Германии. Если бы условия, в которых находились прелаты севера Франции, были бы кардинально иными, если бы перед ними стояли совершенно другие проблемы, разве составленный епископом Вормсским свод смог бы снискать там такую популярность?

Французский король Роберт, в отличие от своего родственника, кузена Генриха, канонизирован не был. Некоторые его современники, однако, добивались того, чтобы сделать из него некое подобие святого. Об этом говорит закрепившееся за ним имя: он был прозван pius – «благочестивый». Еще больше говорит об этом предприятие монаха Эльгальда из Флёри, после смерти короля составившего его жизнеописание, весьма напоминающее жития святых^[71]. Эльгальд предлагал клирикам поразмышлять над этим «чтением» и черпать из него вдохновение для проповедей; описывалась же в нем жизнь совершенного человека. Он беспрерывно рассказывает о добродетелях короля, а также о его способности исцелять болезни, дарованной ему за его заслуги. «Пресвятая смерть» открыла Роберту путь на небо: там он теперь и правит, и со времен святого короля Давида никто не может сравниться с ним в святейшем смирении. Смирение – это главная добродетель бенедиктинцев. Почему Давид? Как показал Клод Кароцци, похвала Эльгальда отсылает к «обращению» короля, решившего, что всю свою жизнь до самой смерти он проведет в покаянии. Таким образом он пытался искупить тот же грех, что и Давид: попрание брачной морали. Намек на то, в чем же, собственно, состояло прегрешение короля, появляется лишь ближе к середине «чтения» – ключевой его части.

К этому моменту Эльгальд уже успевает поведать о постройках, возведенных по указанию Роберта, о мирских добродетелях, которые Роберт, будучи королем, проявил: его справедливости, щедрости, снисходительности. Тут он прерывается. Против похвалы королю восстают «недоброжелатели»: «Все эти добрые дела отнюдь не послужат благополучию короля, ибо он не убоялся совершить преступление, а именно связаться незаконным образом с женщиной, что была его крестной и, более того, родственницей по крови». Заметим, что, во-первых, имя этой спутницы короля не называется, а во-вторых, речь идет не о браке, а о союзе другого рода – copulatio, то есть фактически об инцесте. Эльгальд отвечает обвинителям: кто не без греха? Кто может похвастаться «целомудренным сердцем»? Здесь-то и начинается развитие параллели с библейским царем; Эльгальд говорит: взгляните на Давида, «святейшего царя». «Преступлением» Давида было то, что он поддался вожделению и похитил Вирсавию; Роберта – то, что он «поступил против закона святой веры». На Давиде лежит двойной грех: распутства и убийства; на Роберте тоже – он связался с женщиной, находившейся для него под двойным запретом: духовного и кровного родства. Тем не менее грехи и того и другого были отпущены, оба они были прощены: один – пророком Нафаном, другой – аббатом Флёри. Король Франции понял, что «союз», в который он вступил, был гнусен; он признал вину и отказался от женщины, связь с которой его осквернила. И Давид, и Роберт согрешили, но «раскаялись после того, как их посетил Господь». Подобно Давиду, Роберт каялся, постился и молился; не оставляя места, определенного ему провидением, он жил как монахи – специалисты в делах умерщвления плоти ради спасения. Felix culpa^[72]: Изменив свою жизнь, он смог постепенно приблизиться к блаженству. Больше об этом Эльгальд не считает нужным что-либо сообщить, а повествование продолжает анекдотом: отец Роберта, Гуго Капет, выходя из дворца, чтобы отправиться к вечерне, заметил в одном укромном месте парочку, занимающуюся любовью, и набросил на них свой плащ. Мораль этой небольшой экземплы: слава тем, кто не кричит на каждом углу о чужих грехах. Надо сказать, устав святого Бенедикта (XLVI, 6) обязывает к подобной сдержанности: «О ранах своих собственных и чужих заботиться, не раскрывая их посторонним». Выполняя это обязательство, Эльгальд, способный рассказать многое, оставляет нас наедине с нашим любопытством. Другой, еще более сдержанный бенедиктинец Рауль Глабер вовсе не упоминает ничего о матримониальных неурядицах короля Франции. При этом Роберт был ничуть не менее, а то и более виновен, чем его внук Филипп I: он, нисколько не таясь, вступил не просто в распутную, но кровосмесительную связь и вдобавок был женат трижды; когда он женился в третий раз, было неясно, жива ли его первая жена, но вторая определенно была – и намеревалась, если такая возможность представится, вновь занять королевское ложе.