Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 117 – Жорж Дюби

Оммаж давал начало дружбе, ведь, как следует из самого названия этой процедуры (hommage), она связывала между собой двух мужей (homme). Дружба, соответственно, была присуща мужчинам – именно на них сфокусировано внимание автора нашего текста. Он называет имена 75 представителей рода сеньоров д'Амбуаз. Что же касается женщин, их насчитывается 25, и некоторые из них, причем исключительно жены, выведены не просто статичными фигурами. Этот текст особенно примечателен тем, что порой в нем на первый план выходят женщины, не задействованные в родовой мифологии, занимающие то положение, какое они имели в действительности; тем, что он проливает свет на образ женщины, существовавший у мужчин того времени. Этот образ был идеализированным: вся история как-никак выдержана в хвалебном тоне. Дамы прошлого, эти дочери благородных родителей, что теряли невинность на ложе главы рода, никогда не обманывали и не изменяли – точно так же как и их мужья никогда их не прогоняли. Все они верно помогали своим мужьям возвысить честь семьи. Все, кроме одной – Агнессы, супруги погибшего на войне сеньора, Сульпиция II^[270]. Ко времени написания истории она была еще жива. Агнесса была матерью двух мальчиков, надежды линьяжа, но теперь стала вдовой. Возможно, она ушла из дома мужа: так или иначе, шли разговоры о том, чтобы лишить ее наследства и изгнать. Она происходила из благороднейшего рода Донзи-Сен-Эньян, связанного с королевским. Однако именно это обстоятельство, судя по всему, вызывает к ней негативное отношение. В 1155 г. король, как и все его друзья, был самым главным противником графа Анжу и его вассалов. На Агнессу обрушиваются все возможные упреки: она легкомысленна, малодушна и, возможно, изменница. В момент чрезвычайной опасности, когда ее муж находился в плену, в оковах, она «безрассудно… и ни с кем не посоветовавшись» отпустила две сотни пленников, доблестно захваченных пехотинцами замка Амбуаз, которых, быть может, удалось бы обменять на сеньора. Она, таким образом, не справилась со своей ролью. Будучи матерью наследников, она должна была заменить павшего господина, взять в свои руки управление сеньорией и несмотря ни на что удерживать ее до тех пор, пока доблестный мужчина из этого рода не освободит ее от этих временных обязанностей. От нее ожидали, что она поведет себя подобно героиням, время от времени появляющимся в хрониках: добродетельным, стоящим на стенах осажденной крепости и криком подбадривающим ее защитников.

С образом Агнессы резко – и неслучайно – контрастирует описание ее только что умершей свекрови, Элизабет де Жалиньи, дочери графа Фулька Решена и, следовательно, двоюродной бабки короля Генриха Плантагенета. Она была «осчастливлена» благородной кровью, происхождением, тем, что досталось ей от отца, но также и тем, что она получила от своего выдающегося мужа и своих выдающихся сыновей. Все, что делало честь этой женщине, как ясно видно, происходило от мужчин: от отца, что зачал ее; от мужа, от которого она зачала; от сыновей, которых она родила. Именно этим заимствованным достоинствам она была обязана энергичностью и, как подчеркивается в тексте, «мужеской отвагой», устранившей ее женскую слабость. Автор истории находит достойным упоминания то, что ей приходилось даже вести себя как мужчина. Вскоре после свадьбы она решила навестить мать – разумеется, она отправилась с согласия мужа, но при этом одна. Когда ее пытались лишить положенного наследства, она защищалась, стремясь сохранить его для сыновей. Все злоключения она сносила «мужественно», подобно библейским женщинам. Такой же – или даже еще более – мужественной она была и в старости, потеряв супруга. Ей тогда пришлось выступить против своего же старшего сына, Сульпиция II, что, вероятно, плохо сказалось на его злополучном браке с Агнессой, женщиной слишком слабой. Сульпиций захотел взять под свой контроль приданое матери – та была не согласна и потребовала восстановить справедливость у сеньора, владевшего фьефом. Граф Анжуйский был хорошим сеньором: он заботился о вдовах, и его не нужно было дважды просить одернуть зарвавшегося вассала – с оружием в руках он заставил сына уважать права матери. Нисколько в себе не сомневаясь, Элизабет отправилась затем в Бурбон, чтобы передать в управление третьего сына свои владения в этой области; после она вернулась в Амбуаз, где у нее был дом неподалеку от монастыря Сен-Тома – в нем она, как добрая, благочестивая вдова, и осталась доживать свои дни. Вместе с тем она занималась и воспитанием старшего сына, пытаясь уберечь его от греха тщеславия. Умудренная годами настолько, чтобы считаться senior, «исполненная дней», она стала ему хорошим советником, заменив покойного отца: «Почему ты ввязался в эту войну, не поговорив со мной? Никто не даст тебе совета лучше, чем я»^[271]. Чувствуя приближение смерти и разбитая болезнью, она тем не менее смогла позаботиться и о своем старшем внуке, лишившемся отца и всего наследства, – мать же его ничего с этим сделать не могла. Она передала ему последнее, чем лично владела: Жалиньи, контроль над которым вернулся к ней после смерти всех ее сыновей. Твердо стоя – в одиночестве – среди обломков фамильного наследства, отважно перенесшая все выпавшие на ее долю трудности и паралич, Элизабет выделяется из этой череды образцовых портретов. Справившись со всеми опасностями материнства, пережив своего супруга, она может послужить примером мужчинам. Она была одной из тех удивительных женщин – virago, – которых мужчины той эпохи уважали, поскольку, отбросив все, что делало их женственными, они становились в каком-то смысле равными им.