Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 106 – Жорж Дюби

Робер де Курсон тоже бранит тех, кто, «служа в галльской Церкви, принимает деньги, чтобы провозгласить развод [то есть поклясться, что супругов объединяет родство], кто разрывает брачные узы, словно какую-то дрянную вещь»^[249]; его поражает контраст, и в самом деле оскорбительный, между подобной бесцеремонностью и сакральным характером брачной церемонии, который Церковь изо всех сил старалась подчеркнуть. Стефан Лангтон рассказывает об одной истории, случившейся в Англии: подобно своему предшественнику, Генриху I, король пожелал вступить в брак с женщиной, «на которой по закону жениться он не мог»^[250]. Он написал папе и попросил у него позволения на этот брак, однако письмо попалось на глаза кардиналу, который сказал: «Я полагал, что король будет лучше осведомлен», ведь избранный им путь был отнюдь не самым простым и коротким. Стефан делает вывод: «Церковь позволяет многое, а то, что не одобряет, утаивает» – взяточничество, лицемерие, попрание клятв и звон монет, что выставляют на осмеяние законы брака. Что-то явно не в порядке, а именно: требования экзогамии и нерасторжимости брака противоречат друг другу.

Петр Кантор слышал, как один рыцарь, который собирался жениться, говорил о своей невесте: «Она нравится мне, потому что у нее большое приданое. Да, она состоит со мной в третьей степени свойства, но это недостаточно близко, чтобы я от нее отказался; а если я захочу и если она мне разонравится, по причине этого свойства я наверняка смогу добиться развода»^[251]. Этот exemplum прямо демонстрирует, что «сплетение уз родства и свойства приводит к бессчетным преступлениям» и хуже всего приходится беднякам. Деньги портят все. Стоит перечитать Книгу Левит – единственный сакральный текст, который хоть как-то мог бы оправдать этот запрет: она гораздо более умеренна и называет всего 10 лиц, с которыми вступать в брак не позволяется. Ради чего увеличивать их число? Чтобы связать узами caritas большее число людей? Всем было прекрасно известно, что она не распространяется естественным образом за пределы четвертой степени родства и второй – свойства. Соответственно, чтобы ее зародить и удержать за этими пределами, необходимо было смягчить запрет на кровнородственные браки, опустить планку на три деления. К великому неудовольствию кардиналов и профессиональных приносителей клятв, в 1215 г. отцы Латеранского собора приняли именно это решение.

После 1150 г. туман, скрывающий матримониальные практики от взгляда исследователя, начинает рассеиваться. Он не пропадает совсем – мы все еще смотрим на брак с перспективы клириков, – но определенно становится не таким плотным и приобретает несколько иные очертания. Среди доступных нам источников увеличивается доля текстов, что были составлены с расчетом на знать: чтобы ее развлечь, уверить в своих силах и наставить.

Литература, разумеется, не отражает отношения между людьми такими, какими они были в реальности, – скорее такими, какими их хотели видеть авторы. Эти тексты формулируют определенную систему ценностей, на складывание которой существенно повлияла церковная идеология.

Мы все еще не слышим, что говорит знать сама о себе, – мы слышим речи, вложенные в ее уста клириками.

Содержание этих речей обусловлено обеими моральными системами – мирской и церковной, – однако в зависимости от конкретного жанра их соотношение варьируется.